By Rafael A. Padial, Text in English & Russian.
- The “Scissors Crisis” – the debate in which Dashkovsky intervened in 1925
In 1925, Isaak Dashkovsky published the book Рынок и цена в современном хозяйстве [Market and Price in the Contemporary Economy], issued by the state publishing house Пролетарий [Proletariat]. The work constitutes a significant intervention in the debates surrounding the “scissors crisis”. During the NEP, industrial prices rose while agricultural prices declined (producing a graphic resembling a pair of scissors), thereby threatening the worker-peasant alliance. The “scissors crisis” gave rise to an important debate, which was only concluded with the forced collectivisation of the peasantry and the hyper-industrialisation driven by Stalin’s clique. This debate came to be polarised between Preobrazhensky and Bukharin. Despite its ingenuity, Dashkovsky’s position broadly aligns with that advocated by Bukharin.
Let us briefly recapitulate this debate, in order to better understand Dashkovsky’s stance.
Preobrazhensky’s Proposal: Socialist Accumulation and Planning
In 1924, E. Preobrazhensky, a figure of the Left Opposition, published the article “The Fundamental Law of Socialist Accumulation”, which laid the foundation for his work The New Economics. He argued that the rising demand for industrial goods—driven by the redistribution of land and the end of Tsarist taxation—intensified the urban industrial sector’s inability to meet that demand. The sale of goods below cost and the use of amortisation funds had interrupted capital accumulation, deepening the industrial backwardness.
The solution, in his view, was to prioritise the industrial, energy, and transport sectors, surpassing prewar levels. This expansion would allow for the absorption of unemployment and the elevation of productive forces in the countryside, through the development of the means-of-production industry (Marx’s so-called “department I”).
To finance this advancement, Preobrazhensky proposed a “socialist primitive accumulation”, inspired by capitalist primitive accumulation, but now directed by the state. This accumulation would take place through an “unequal exchange” between town and countryside: high industrial prices and low agricultural prices, maintained through a state monopoly on trade.
In addition to this transfer of wealth, there would be peasant taxation and economic planning, including protective measures for foreign trade. The conflict between the law of socialist primitive accumulation and the law of value would be resolved by subordinating the latter to the former. The state ownership of large-scale industry would serve as the basis for planning, which would in turn lead the commodity economy.
Bukharin’s Critique: Defence of the NEP and Cooperation with the Peasantry
- Bukharin, although also convinced of the need for industrialisation, diverged from Preobrazhensky in terms of methods. Both agreed that industry could not sustain itself solely through its own resources and that it would be necessary to transfer surpluses from the countryside. However, Bukharin argued that the “unequal exchange” model would undermine the smíčka—the alliance between the proletariat and the peasantry, already weakened since 1923.
If industrial prices remained high, peasants might refuse to deliver their produce, thus forcing a return to War Communism. For Bukharin, this would lead to political confrontation with the countryside and economic collapse. Furthermore, monopolistic prices would not incentivise productivity and could generate a new dominant class among the proletariat.
As an alternative, he advocated a policy of gradual cooperation between the state and the peasantry, grounded in the transformation of the rural economy through the market. Instead of prioritising production cooperatives, he favoured consumer and credit cooperatives, which could be gradually integrated into socialism. He deemed it possible to achieve socialism through the market route and understood class struggle as an economic contest conducted peacefully, not imposed by a plan.
Bukharin assigned to the rise in peasant consumption the role of driving industrialisation. Demand would increase, boosting light industry and, in turn, heavy industry. The industrial sector should adapt itself to the needs of the countryside, in a dynamic of mutual interdependence. Resources would be drawn from rational taxation and the savings of small producers.
For him, the NEP was not a retreat but a strategic advance. The market, he believed, was more effective than the state in regulating dispersed production, as bureaucratic oversight was costly and inefficient. Thus, he supported strengthening trade with minimal state intervention and viewed competition as the main instrument for the triumph of the state sector over the private one.
Bukharin regarded the bureaucracy as a threat to the revolution and warned that, without active participation by the proletariat, bureaucrats could constitute a new ruling class. Nevertheless, between 1925 and 1928, he supported Stalin and did not oppose the repression of the Left nor the use of bureaucratic methods—revealing a contradiction in his position.
One of the most controversial aspects of his policy was the 1925 slogan: “Peasants, enrich yourselves!” This revealed an excessive trust in the spontaneous tendencies of the market, overlooking the danger of kulak ascendancy and the risk of capitalist restoration—criticisms raised by the Left Opposition.
- Commentary on Market and Price in Modern Economy (1925)
As mentioned, Dashkovsky’s book is an intervention in the scissors crisis debate. However, this intervention is presented only after an extensive theoretical reflection on the general tendencies of the “modern economy”. By this term, Dashkovsky understood the “final stage” of capitalism—monopolistic capitalism—supposedly inaugurated in the final decade of the nineteenth century.
His initial argument is based on the distinction made by Marx between the social division of labour and the technical division of labour (see Capital, chapters XIII and XIV of the fourth German edition, whose numbering differs from the English editions). The social division of labour refers—in capitalism—to independent and private branches of production that relate to one another only through exchange (buying and selling). Social labour is allocated and communicated through the market. There is no prior plan, and the allocation of social labour is governed by the oscillation of prices (supply and demand) and the tendency of profit rates to equalise across branches (leading to the formation of the average profit rate). The second (technical division) refers to the division of labour within a single enterprise. In this case, the various types of labour are allocated a priori, according to a rational plan. There is no economic exchange—products are merely transferred from one sector to another. There is no competition, and price formation is relatively arbitrary, bounded by production costs and the market’s absorptive capacity.
For Dashkovsky, in the “modern” stage of capitalism there was an expansion of monopolies, implying the extension of the production form based on the technical division of labour across various economic sectors: “The more capitalism develops, the more tightly factories and plants are unified into trusts, combines, consortiums, etc., the more space is conquered by the technical division of labour, and the less space remains for purely mercantile relations”. [“Чем больше развивается капитализм, чем теснее объединяются между собой фабрики и заводы в тресты, комбинаты, концерны и пр., тем больше места отвоевывает для себя техническое разделение труда, тем меньше места оставляется чисто рыночным отношениям”.] [Chapter I] Thus, in practice, capitalism’s irrational element would be curtailed within capitalism itself, preparing the ground for a process of general economic planning, especially as monopolies merged with the state.
The monopolistic character of the modern economy thus represents a kind of transition to socialism. Unsurprisingly, in chapter 1 of his book, Dashkovsky reflects on the economy of the War Communism period, established in Soviet society after the October Revolution of 1917, as a form similar to monopoly.
Chapter four of the book examines the difficulties and obstacles capital faces when attempting to shift from one branch of production to another. In the following chapter, Dashkovsky discusses how such obstacles are overcome by the formation of stock exchanges and the credit system. This led to capitalism’s “most recent” stage (the monopolistic stage), in which competition ceases to operate and, consequently, price formation could no longer be entirely governed by the law of value.
Commenting on the well-known law of the tendency of the rate of profit to fall, as proposed by Marx in the draft of the third volume of Capital (edited by Engels), Dashkovsky argues that the development of monopolism acts as a counter-tendency: “This low [tendential] rate [of profit] can easily be overcome by such branches by the simple fact that, thanks to the immense concentration of production, they dominate the market”. A little further on, Dashkovsky makes clear that a significant portion of his argument is based on the book Finance Capital by Rudolf Hilferding and on the thesis of “organised capitalism” (that same idea previously mentioned, according to which capitalism in its “highest” stage would move toward such a degree of organisation that competition would cease to function).
But, if commodity prices are based, in liberal capitalist society, on the law of value and competition, how can one construct a theory of prices for a society increasingly based on monopoly, in which exchanges are progressively restricted in the name of technical “planning”? This is precisely what Dashkovsky seeks to address between chapters VIII and XII.
At the beginning of chapter VIII, the author distinguishes between freely reproducible and non-freely reproducible commodities. For instance, he argues that agricultural or extractive commodities follow a somewhat different law than manufactured ones, due to the condition of land monopoly. Following Marx’s analysis of ground rent, Dashkovsky emphasises that the prices of agricultural or extractive commodities are not determined by the production price of modal enterprises, but rather by that of the worst-performing ones (e.g., less productive lands).
Thus, through his conception of natural monopoly (ground rent), Dashkovsky approaches a supposed “general law of monopolistic prices”, in which “the price tends toward the production price of the worst enterprises in all cases where the market cannot do without them”. Added to this is what the author presents in chapter IX as “legal monopoly”—the effect of natural monopoly on the private character of production as a whole. Finally, in chapter X, Dashkovsky adds a third layer to the definition of monopolistic prices: “economic monopoly”. This consists precisely of the formation of trusts, cartels, bourgeois syndicates, kombinats, etc. The author now seeks to explain the formation of properly monopolistic prices and proposes to abstract from the other two forms of monopoly (natural and legal).
The prices derived from economic monopolism, according to Dashkovsky, were formed based on the monopolist firm’s ability to impose the highest possible prices. To do so, it relied on its control over supply. These companies were capable of dominating up to 80% of certain markets. In chapter XI, he argues that the era of monopoly capitalism began around the mid-1890s, when a general price increase occurred, leading to “rising and continuous high prices”. The consumer’s main form of resistance was the reduction of consumption and demand.
Thus, ultimately, prices were no longer be formed according to the law of value. Everything depended on the will of the monopolies—on how much they were willing to supply (within the limits of consumer purchasing power)—in order to maintain their prices at artificially high levels. The author states that “the question of price is entirely reduced to the question of the limits of demand or of the market’s capacity”. In this way, monopolism operates inversely to competition. Whereas the latter sought to expand production as much as possible (so that each individual capitalist with a technological advantage could obtain what Marx called super-profit), monopolism tends to restrict supply in order to keep prices artificially high. Dashkovsky does not state this explicitly, but it is evident from his analysis that under such an economic condition—of a capitalism tending toward “organisation”—the crises of overproduction characteristic of capitalism tended to disappear.
Curiously, by basing his price theory on premises different from those of competition and the law of value, Dashkovsky returns to the logic of precapitalist societies. By assuming that prices are arbitrarily formed by monopoly, the author—unsurprisingly—retrieves the logic of feudal society and accuses advanced capitalism of being a type of “feudo-capitalism”. Here is another summary of his position regarding the arbitrary nature of price formation under “developed capitalism”, from Chapter XI: “It is understandable that the prices of monopolist goods cannot coincide either with value or with production price, for both presuppose free competition in the market, they presuppose the spontaneous establishment of price, not its arbitrary fixing from above”. [Понятно, что цены монопольных товаров не могут совпадать ни со стоимостью, ни с ценой производства, ибо и та, и другая предполагают свободную конкуренцию на рынке, предполагают стихийное установление цены, а не ее произвольное установление сверху.]
However, the author adds some qualifications. He states that this creates a condition of “competition among monopolies”, which imposes a limit on total arbitrariness. Prices are not be determined by the law of value, but “in accordance with the balance of forces between the conflicting sides”. Finally, he includes a long quotation from the first volume of Capital that seems to contradict his line of reasoning. According to Marx, monopolist price does not abolish the law of value. It merely transfers value from other places to the monopolist capitalist. That is, when a price is artificially high, no new value is created (considered globally, i.e., in terms of all socially produced wealth); instead, value is transferred either from workers’/consumers’ wages or from the profits of other capitalist sectors. Based on this passage from Marx, Dashkovsky summarises his position by maintaining that, in reality, monopolist prices are founded upon the law of value, which determines them in two ways: in their limits (maximum and minimum, defined by production cost and social consumption capacity) and in their centre of gravity (the “labour-value”). This element provides the foundation for the author’s position, presented at the end, regarding the resolution of the scissors crisis based on the law of value.
In chapter XII, Dashkovsky begins a study of the different forms of monopoly organisation, attempting to rank them from more to less advanced (according to the degree of capital centralisation and the horizontal or vertical nature of the relations among associated firms). The less advanced forms, such as cartels and business syndicates, according to him, maintained a certain degree of autonomy among their component enterprises. In some cases, centralisation is almost formal. As a result, some competition remains among the different firms within the same monopoly. Nonetheless, coordination among them is already possible—such as market division, price agreements, etc. According to Dashkovsky, these less advanced forms contribute to the increase in production costs, insofar as they permit the artificial survival of weaker firms (which, under conditions of competition, would have disappeared). As costs rise, so too does the monopolist price. In the case of trusts, by contrast, there is no internal competition at all; all the component enterprises lose their relative autonomy and are subordinated to a common administration. The trust does not favour the survival of weaker firms but instead purchases them in order to liquidate them. As a result, trusts achieve a general reduction in production costs. This reduction, however, does not necessarily translate into lower prices—costs go down, but prices remain artificially high, for the sake of higher profitability. Trusts also reduce costs by means of the very process of production concentration and rationalisation. The most advanced form of monopoly organisation is the Kombinat, whose exemplar is the German conglomerate Stinnes. Nevertheless, according to Dashkovsky, this highly developed form had not yet been extensively studied in the economic literature.
In chapter XIII, Dashkovsky presents a “fundamental contradiction” of the monopolist economy, based on the fact that it achieves rapid capital accumulation (with high profit rates, due to high prices and value transfers), while simultaneously restricting supply. According to the author, monopolies partially escape this contradiction by exerting influence over—or even controlling—the state. The state provides a new source of effective demand. According to Dashkovsky, the “modern state is the largest buyer, especially of the metallurgical industry”. A special role is also played by modern militarism and wars, which create a vast outlet for industrial products. Finally, there is also the participation of the foreign market in the absorption of commodities. Here, the author argues, one encounters the problem of imperialism. According to him, foreign markets are essential for absorbing surplus goods. In this way, only a small number of goods need to be retained in the core countries where monopolies operate, thereby allowing prices to remain high in those countries. The surplus goods produced by monopolies are absorbed either by the state or by foreign markets.
This relation with the state increasingly leads to the formation of a single, vertically integrated general Kombinat, which ultimately subverts the very logic by which monopolies sustain themselves. This is because, according to the author, the privileged profit of monopolies derives from values produced in other sectors—those that are less favoured or not monopolised. Thus, as all economic branches come under the control of a single monopoly—a kombinat or concern—this logic of value appropriation from other sectors gradually loses its meaning. One then reaches a situation in which the only remaining economic advantage comes from the rational operation of the economy as a whole, through the exploitation of the masses. This situation directly precedes socialism; it already lays the groundwork for socialism, the “expropriation of the expropriators”.
In my view, the author’s exposition in this chapter reveals objectivist, almost teleological, traits. The end—socialism—seems to be presupposed from the very beginning of the argument, underlying the ordering of the levels and forms of monopoly and even the analysis in the first chapter. It is as if the capitalist economy necessarily tended toward monopoly; monopoly toward fusion with the state; and all of this toward general economic unification and proportional/conscious production among the different economic sectors.
Dashkovsky then analyses (chapter XXII) the development of protectionist policies by various states (which “represent the most powerful capitalist unions of each country”) and argues that such protectionist policies—as well as monopolies—lead to the
liquidation of the spontaneous laws of market price formation, to the distortion and even complete disfiguration of the law of value and the law of production price, to a unique combination and intertwining of the ‘free play of economic forces’ with the conscious intervention upon them, in the interest of powerful organisations and groups.
[к ликвидации стихийных законов образования рыночной цены, к искажению до неузнаваемости законов стоимости и цены производства, к причудливому сплетению и сочетанию „свободной игры экономических сил” и сознательного воздействия на нее в интересах мощных организаций и групп.]
In this process, all the laws would be inverted, but “new laws of economic equilibrium emerge, replacing the old market forms”.
The relatively arbitrary fixing of prices now increasingly falls under the purview of the state. This, above all, is documented during the period of imperialist war that began in 1914.
Just as, previously, the author resorted to earlier modes of production (such as “industrial feudalism”) to explain supposed features of advanced capitalism, here the past is again summoned to explain the new state function of price-setting—a line of reasoning that strikes me as weak.
The author then draws on various empirical examples and explanations regarding price regulation in the modern period, always arguing that such regulations contain contradictions under capitalism (they cannot be carried to the limit of total price-fixing). He states that, in general, this condition of monopoly and state price regulation finds itself historically at a crossroads. Either it moves toward capitulation to the market—which may occur in disguised form, for example, through the periodic adjustment of “fixed prices”—or it moves toward the liquidation of the market, planning, etc. However, capitalist states are not capable of achieving this. Only a proletarian revolution could resolve the dilemma.
A fundamental step was taken with the Soviet economy, for with it, for the first time, there was a monopoly on foreign trade. This means that the state becomes the primary intermediary between the nation and the rest of the world, assuming a unique centralising function in trade that provides much better conditions for price-setting.
This is how the great transformation took place, in which prices, formerly determined irrationally (by the market), were now to be fully controlled and subjected to the state. Prices become merely necessary instruments of accounting, no longer forms for realising capital accumulation. The author writes in the Chapter XXII:
Price, in this way, is transformed into a mere shadow of its former powerful status as master of the market: it is now only an accounting instrument, necessary—for the time being—for calculating production costs and the value of finished products in the usual monetary units, in order to establish a certain proportion between them. All products are distributed in kind, although everywhere the outdated form of buying and selling is still maintained.
[Цена, таким образом, превращается в простую тень прежнего могущественного властителя рынка: оно есть теперь простое счетное средство, необходимое — до поры, до времени, — чтобы в привычных денежных единицах исчислять издержки производства и стоимость готовых продуктов в целях установления между ними известной пропорции. Все продукты распределяются в натуре, хотя повсюду еще сохраняется пережившая себя форма купли — продажи.]
The author proceeds toward the end of the chapter by arguing that “from this system it is but one step to the complete socialisation or nationalisation of production”, and includes brief comments on the Soviet economy.
The final chapter is specifically dedicated to the planned regulation carried out in the Soviet economy—presented as the most advanced form of all the monopolist and price-fixing tendencies outlined throughout the book. The Soviet state economy was also organized into trusts and syndicates; however, it exhibited fundamental differences in relation to capitalist monopolies. In the Soviet form of monopoly, the movement was the inverse of that presented in the capitalist form. In the latter, capital concentration and centralisation had advanced gradually, leading to the disappearance of smaller capitalists, until it reached large-scale dimensions, vertical integration, and fusion with the state. In the Soviet form, the opposite occurs: the state, completely monopolistic and vertically integrated from the outset, under proletarian control, gradually devours the private economy until it disappears.
In analysing the Soviet situation and the necessity of the NEP, Dashkovsky argues that the peasant economy’s encirclement of the state economy imposes monetary accounting. Thus, attempting to account for economic relations through “labour units” (the treds), or inventing a special system of social accounting, would be disastrous.
What, then, asks Dashkovsky, were the laws governing price formation in the USSR? He states that this too is a complex topic, and that “if we approach it from the standpoint of the relations between the state and private economies within the country, and between the state economy and the world market, we must say that the laws of price formation here retain their full validity”. However, in the Soviet economy, there were specific peculiarities. For instance, the scissors crisis would not have occurred had the state not held a monopoly on foreign trade. What happened was that, with the NEP, the peasant economy recovered and offered more than the state economy was able to absorb. In earlier times, peasants would have found their own routes for directly exporting the surplus that the domestic economy could not absorb. But due to the monopoly and erroneous state calculations, this surplus found no outlet.
In addressing the prices of the state industry, Dashkovsky argues that this sector enjoys relatively greater autonomy. Even so, there were still both internal and external constraints—namely, that many of its raw materials and the entirety of workers’ food supplies come from the countryside; and the objective limit posed by the society’s overall consumption capacity.
In the discussion of the scissors crisis, the author directly criticizes Preobrazhensky (particularly his article “The Fundamental Law of Socialist Accumulation”, which we have commented on above). As for Bukharin, Dashkovsky notes—approvingly, though in passing—that his critique of Preobrazhensky had already addressed the core of the issue. Following Bukharin in part, Dashkovsky asserts (in Chap. XXIV) that Preobrazhensky’s position would undermine the worker–peasant alliance:
In this entire theory, only the following is correct: that state power, under conditions of total monopolisation of industry, transportation, and foreign trade, can use its economic and extra-economic force to systematically and gratuitously confiscate a portion of agricultural products in favour of industry. But another, more important question remains: is such a policy reasonable? Does it not ultimately undermine the very foundation upon which the entire edifice of the state industry is built? In short, would such a policy not lead, in its logical development, to economic absurdity and political catastrophe? It is enough to pose these questions for the answers to emerge on their own.
[Во всей этой теории верно только то, что государственная власть в условиях всесторонней монополизации промышленности, транспорта, внешней торговли, может использовать свою эконо-мическую и внеэкономическую силу для систематического без – возмездного отчуждения части продуктов сельского хозяйства в пользу промышленности. Но остается еще другой, более вал-ный вопрос, целесообразно ли такая политика, не подрывает ли она в конце концов тот фундамент, на котором построено все здание государственной промышленности, одним словом не приведет ли такая политика в своем логическом развитии – к экономическому абсурду и к политической катастрофе? Достаточно только такие вопросы поставить, чтобы ответы напрашивались сами собою.]
Shortly thereafter, Dashkovsky goes on to argue that the proposal of an “unequal exchange” would result in the “perpetuation of the scissors crisis”, since the prices of industrial goods would be kept artificially high in order to absorb peasant wealth (taxation via price). Dashkovsky accuses Preobrazhensky of constructing “theoretical models from his study”. He then presents the position he considers to be the correct one in facing the scissors crisis. In a certain sense, it appears similar to the one expressed by Bukharin. He writes, in the same chapter:
The guarantee of the future development of state industry must be sought not in high prices, nor in the mere fact of monopolistic power over the market, nor in parasitic nourishment at the expense of the peasantry, but in the continuous improvement of production organisation, the increase of productivity, technical advancement, and the constant reduction of production costs—in short, in the paths dictated precisely by the law of value. Not the struggle against the law of value, but the struggle against private (entrepreneurial) economy, based on this law, can ensure solid success in socialist construction.
[Залог дальнейшего развития государственной промышленности надо искать не в высоких ценах, не в голом факте монопольной власти над рынком, не в паразитическом питании ее за счет крестьянской среды, а в непрерывном улучшении организации производства, повышении производительности, усовершенствовании техники, неуклонном понижении себестоимости, вообще, на тех путях, которые диктуются именно законом стоимости. Не борьба с законом стоимости, а борьба с частным хозяйством (предпринимательским) на почве этого закона может обеспечить прочный успех в деле социалистического строительства.]
Thus, Dashkovsky’s position seems to be one of competing, within the market, against the commodity economy. In my view, it resembles something like entering into the law of value in order to undermine it from within. The author then states that “the state can, under these conditions, by manoeuvring with prices and volumes of production, give one or another direction to demand, to some extent ‘command’ the market […]”. In contrast to the author of The New Economics, who argued for the existence of two conflicting laws—the law of value and the “law of socialist primitive accumulation”—Dashkovsky maintains that only the former is valid. As for the latter (the law of socialist primitive accumulation), he asserts that “it is entirely inadmissible to elevate this to a ‘theory,’ to a ‘fundamental law,’ and to assign this ‘law’ a universal status, as Preobrazhensky does”.
It was necessary to establish prices at a level that is not artificially high, but also not too low (so as not to undercut peasant profits). Each price would need to be studied on a case-by-case basis and set in the correct proportion. According to him, the law of production prices (production cost plus average profit) would have great validity in the Soviet economy—and, in this respect, it would differ from capitalist monopolist economies, with their artificial prices. Under such conditions, and with the development of industrial productivity, it would be possible to lower the prices of the industrial sector and resolve the scissors crisis.
Dashkovsky ends his book by reinforcing the distinction between the policies of capitalist monopolist economies and those of the Soviet monopolist economy when facing rising prices (in the Soviet case, in response to the scissors crisis). The following is how he expresses himself in his final paragraph, which summarises his general proposition:
By what means can this contradiction between a policy of low prices and a rising market conjuncture be overcome? Either by increasing prices or by expanding production. Capitalist industry follows the first path. We follow the second. But to expand production when production costs exceed sales prices means to ‘squander’ industrial capital. To offset or avoid this squandering is possible only through a combined effort targeting all elements of production cost: reducing prices of raw materials, fuel, and foodstuffs; establishing strict consumption norms for materials; increasing labour productivity; reducing overhead costs, etc., etc. Thus, the current campaign requires a colossal effort of all means and forces and the strictest economic discipline. Only under such conditions can the grand experiment of an organised, general offensive against the market succeed—the triumph of conscious planning over the spontaneity of economic life”.
[Какими средствами можно преодолеть это противоречие между политикой низких цен и повышательной кон’юнктурой рынка? Либо повышением цен, либо расширением производетва. Капиталистическая промышленность стала бы на первый путь. Мы стали на второй. Но расширение производства при превышении себестоимости над продажными ценами означает „разбазарива-ние” промышленного капитала. Возместить это разбазаривание, избегнуть его можно только комбинированным воздействием на все элементы себестоимости, понижая цены сырья, топ-лива, продовольствия, устанавливая строгие нормы расходо-вания материала, повышая производительность труда, сокращая накладные расходы и пр. и пр. Таким образом, проводимая кампания требует колоссального напряжения всех средств и сил и строжайшей экономической дисциплины. Только при этих условиях может удасться грандиозный опыт организованного, гене-рального наступления на рынок, победа сознательного начала над стихийностью экономической жизни.]
As is evident, Dashkovsky’s proposition presupposes the maintenance of a period of strict control over production and consumption, enforcing a disciplining industrial plan. This, in our view—and likely in that of the author as well, as suggested by his political alignment with the oppositional theses at the time—would only be possible through the active and conscious participation of the working class in the tasks of economic organisation.
III. Final Remarks
Dashkovsky offers a clever analysis of monopoly capitalism and, with uncommon candour, acknowledges that this historical stage requires theoretical foundations distinct from those of Marx, as it simultaneously displaces both the law of value and the process of price formation. Over more than two hundred pages of conceptual elaboration, he contrasts the social (capitalist) and technical divisions of labour in order to interpret the USSR as the almost inevitable corollary of a global trend toward monopolization, while also proposing concrete guidelines for addressing the Soviet crisis of the mid-1920s.
According to the author, the NEP, by revitalising peasant production within a context of industrial backwardness and hesitant planning, triggered the “scissors crisis”. To preserve the worker–peasant alliance, he rejects Preobrazhensky’s proposal to extract rural surpluses through “unequal exchanges”, a mechanism that would perpetuate price disparity. He proposes, instead, to accelerate the expansion of the state industrial sector so that, through cost reduction, its prices become competitive. Thus, by maintaining the validity of the law of value, competition between state and private enterprises would allow the former to lead the latter.
This strategy places Dashkovsky in dialogue on two fronts. On one hand, he converges with the Left Opposition by advocating rapid industrialisation; on the other, he aligns himself with Bukharin in defending a “symbiosis” between the state economy and a disciplined market. However, by ignoring the reproduction schemes of the two-department model, he fails to clarify whether he fully shares Bukharin’s vision—in which peasant consumption would drive light industry and, consequently, heavy industry.
From the standpoint of the critique of political economy, the essay contains conceptual imprecisions when compared with the three volumes of Capital. A century later, however, the “objective tendency” he anticipated has not been confirmed: competition and the law of value were not suppressed, nor was the organic fusion between monopolies and the state—necessary to pave the way toward a socialist transition—ever consummated.
In this respect, Dashkovsky’s work—like those of Hilferding, Luxemburg, and Lenin in their analyses of finance capital and imperialism—reflects powerful, yet ultimately transient, conjunctural conditions. The post–Second World War era, marked by the resurgence of international competition, reaffirmed the validity of the general laws of competitive capitalism as abstractly formulated by Marx. This renders Dashkovsky’s book a dated work, yet one of fundamental importance for the study of a particular historical moment, its dilemmas, and its political disputes.
Позиция Дашковского в советской дискуссии о кризисе ножниц
Рафаэль А. Падиаль
В 1925 году Исаак Дашковский опубликовал книгу “Рынок и цена в современном хозяйстве», выпущенную государственным издательством «Пролетарий». Эта работа представляет собой значительный вклад в дебаты вокруг «кризиса ножниц». Во время НЭПа цены в промышленности росли, а в сельском хозяйстве снижались (график напоминал ножницы), что ставило под угрозу союз рабочих и крестьян. «Кризис ножниц» породил важную дискуссию, которая завершилась только после насильственной коллективизации крестьянства и быстрой индустриализации, проводившейся сталинской кликой. В этой дискуссии стала полярные точки зрения были высказаны Преображенским и Бухариным. При всей своей оригинальности позиция Дашковского в целом совпадает с той, которую отстаивал Бухарин.
Чтобы лучше понять позицию Дашковского, кратко охарактеризуем эту дискуссию. В 1924 году Е. Преображенский, деятель левой оппозиции, опубликовал статью «Основной закон социалистического накопления», которая легла в основу его работы «Новая экономика». Он утверждал, что растущий спрос на промышленные товары, вызванный перераспределением земли и отменой царского налогообложения, усиливает неспособность городского промышленного сектора удовлетворить этот спрос. Продажа товаров ниже себестоимости и использование амортизационных фондов прерывали накопление капитала, углубляя промышленную отсталость.
Решение проблемы, по его мнению, заключалось в приоритетном развитии промышленности, энергетики и транспорта с превышением довоенного уровня. Такое расширение индустриального сектора позволило бы поглотить безработицу и поднять производительные силы в деревне за счет развития промышленных средств производства («подразделение 1» по Марксу).
Для финансирования этого прогресса Преображенский предложил «социалистическое первоначальное накопление» – по аналогии с капиталистическим первоначальным накоплением, но теперь управляемое государством. Это накопление происходило бы путем «неравного обмена» между городом и деревней: высокие цены на промышленную продукцию и низкие цены на сельскохозяйственную, поддерживаемые государственной монополией на торговлю. В дополнение к такому перераспределению богатства будет осуществляться налогообложение крестьян и экономическое планирование, включая защитные меры для внешней торговли. Конфликт между законом социалистического первоначального накопления и законом стоимости будет разрешен путем подчинения последнего первому. Государственная собственность на крупную промышленность послужит основой для планирования, которое, в свою очередь, будет направлять товарное хозяйство.
Н. Бухарин, хотя также был убежден в необходимости индустриализации, расходился с Преображенским в методах. Оба были согласны с тем, что промышленность не может обеспечивать себя только за счет собственных ресурсов и что необходимо перемещать излишки из деревни. Однако Бухарин утверждал, что модель «неравного обмена» подорвет смычку– союз между пролетариатом и крестьянством, и без того ослабленный с 1923 года.
Если бы цены на промышленную продукцию оставались высокими, крестьяне могли бы отказаться от продажи своей продукции, что заставило бы вернуться к военному коммунизму. По мнению Бухарина, это привело бы к политической конфронтации с деревней и экономическому краху. Кроме того, монопольные цены не стимулировали бы производительность труда и могли бы породить новый господствующий класс из среды пролетариата. В качестве альтернативы он выступал за политику постепенного сотрудничества между государством и крестьянством, основанную на преобразовании сельской экономики с помощью рынка. Вместо приоритета производственной кооперации он отдавал предпочтение потребительским и кредитным кооперативам, которые можно было бы постепенно интегрировать в социализм. Он считал возможным достижение социализма на путях рынка и понимал классовую борьбу как экономическое соревнование, ведущееся мирно, а не навязанное планом.
Бухарин отводил росту крестьянского потребления роль движущей силы индустриализации. Спрос будет расти, стимулируя легкую и, в свою очередь, тяжелую промышленность. Промышленный сектор должен приспосабливаться к потребностям деревни в динамике взаимозависимости. Ресурсы будут черпаться из рационального налогообложения и сбережений мелких производителей. Для него НЭП был не отступлением, а стратегическим продвижением. Он считал, что рынок будет эффективнее государства в регулировании рассредоточенного производства, поскольку бюрократический надзор был дорогостоящим и неэффективным. Поэтому он выступал за укрепление торговли при минимальном вмешательстве государства и рассматривал конкуренцию как главный инструмент победы государственного сектора над частным.
Бухарин считал бюрократию угрозой для революции и предупреждал, что без активного участия пролетариата бюрократы могут стать новым правящим классом. Тем не менее, в 1925-1928 годах он поддерживал Сталина и не выступал ни против репрессий против левых, ни против использования бюрократических методов, что свидетельствует о противоречивости его позиции. Одним из самых противоречивых аспектов его политики был лозунг 1925 года: «Крестьяне, обогащайтесь!». В этом проявилось чрезмерное доверие к стихийным тенденциям рынка, игнорирование опасности развития кулачества и риска капиталистической реставрации – что вызывало критику со стороны левой оппозиции.
Как уже говорилось, книга Дашковского предлагает новый подход к дискуссии о кризисе ножниц. Однако он представлен лишь после обширного теоретического осмысления общих тенденций «современной экономики». Под этим термином Дашковский понимает «последнюю стадию» капитализма – монополистический капитализм, предположительно возникший в последнем десятилетии XIX века. Его первоначальный аргумент основан на различии, которое Маркс провел в «Капитале» между общественным разделением труда и техническим разделением труда. Общественное разделение труда относится при капитализме к независимым и отдельным отраслям производства, которые связаны друг с другом только посредством обмена (купли-продажи). Общественный труд распределяется и передается через рынок. Предварительного плана не существует, и распределение общественного труда регулируется колебаниями цен (спроса и предложения) и тенденцией нормы прибыли к выравниванию между отраслями (что приводит к формированию средней нормы прибыли). Второе (техническое разделение труда) относится к разделению труда в рамках одного предприятия. В этом случае различные виды труда распределяются заранее, по сознательно составленному плану. Экономический обмен отсутствует – продукция просто передается из одного сектора в другой. Конкуренции нет, и ценообразование относительно произвольно, ограничено издержками производства и поглощающей способностью рынка.
По мнению Дашковского, на «современной» стадии капитализма происходит расширение монополий, подразумевающее распространение формы производства, основанной на техническом разделении труда, на различные отрасли экономики: «Чем больше развивается капитализм, чем теснее объединяются между собой фабрики и заводы в тресты, комбинаты, концерны и пр., тем больше места отвоевывает для себя техническое разделение труда, тем меньше места оставляется чисто рыночным отношениям.» Таким образом, на практике иррациональный элемент капитализма будет сдерживаться внутри самого капитализма, подготавливая почву для процесса всеобщего экономического планирования, особенно по мере слияния монополий с государством.
Монополистический характер современной экономики, таким образом, представляет собой своего рода переходную стадию к социализму. Неудивительно, что Дашковский начинает свое исследование с размышлений об экономике периода военного коммунизма, сложившейся в советском обществе после Октябрьской революции 1917 года, как о форме, аналогичной монополии. Затем он рассматривает трудности и препятствия, с которыми сталкивается капитал при попытке переместиться из одной отрасли производства в другую. Дашковский также обсуждает, как эти препятствия преодолеваются путем создания бирж и кредитной системы. Это приведет к «последней» стадии капитализма (монополистической), на которой конкуренция перестанет действовать и, следовательно, ценообразование уже не будет полностью регулироваться законом стоимости.
Комментируя известный закон тенденции нормы прибыли к понижению, предложенный Марксом в черновике третьего тома «Капитала»(под редакцией Энгельса), Дашковский утверждает, что развитие монополизма будет выступать в качестве противодействующей этому тенденции: «Эта низкая [тенденция] нормы [прибыли] может быть легко преодолена такими отраслями благодаря тому простому факту, что благодаря огромной концентрации производства они господствуют на рынке». Чуть дальше Дашковский дает понять, что значительная часть его аргументов основана на книге «Финансовый капитал» Рудольфа Гильфердинга и на тезисе об «организованном капитализме» (той самой упомянутой выше идее, согласно которой капитализм на своей «высшей» стадии достигнет такой степени организации, что конкуренция перестанет функционировать).
Но если в либеральном капиталистическом обществе товарные цены основаны на законе стоимости и конкуренции, то как построить теорию цен для общества, все более основанного на монополии, в котором обмен постепенно ограничивается во имя технического «планирования»? Именно эту проблему Дашковский пытается решить в седьмой и восьмой главах. Здесь он проводит различие между свободно воспроизводимыми и несвободно воспроизводимыми товарами. Например, он утверждает, что сельскохозяйственные или производимые в добывающих отраслях товары подчиняются несколько иным законам, чем промышленные, что обусловлено монополией на землю. Следуя марксову анализу земельной ренты, Дашковский подчеркивает, что цены на сельскохозяйственные или производимые в добывающих отраслях товары определяются ценой производства не на средних предприятиях, а на предприятиях с наихудшими показателями (например, на менее производительных землях).
Таким образом, через свою концепцию естественной монополии (земельной ренты) Дашковский подходит к предполагаемому «общему закону монопольных цен», в котором «цена стремится к цене производства худших предприятий во всех случаях, когда рынок не может обойтись без них». К этому добавляется то, что автор пишет о «юридической монополии» – влиянии естественной монополии на частный характер производства в целом. Далее Дашковский добавляет третий аспект к определению монопольных цен: «экономическая монополия». Она как раз и состоит в образовании трестов, картелей, буржуазных синдикатов, комбинатов и т. д. Теперь автор стремится объяснить формирование собственно монопольных цен и предлагает абстрагироваться от двух других форм монополии (естественной и юридической).
Цены, возникающие при экономическом монополизме, по мнению Дашковского, формируются на основе способности фирмы-монополиста устанавливать максимально возможные цены. Для этого она опирается на свой контроль над предложением. Такие компании способны охватывать 80 % определенных рынков. Далее он утверждает, что эра монополистического капитализма началась примерно в середине 1890-х годов, когда произошло всеобщее повышение цен, что привело к «росту и постоянному повышению цен». Основной формой сопротивления потребителя является сокращение потребления и спроса.
Таким образом, в конечном итоге цены перестают формироваться в соответствии с законом стоимости. Все зависет от воли монополий – от того, сколько они готовы поставлять товаров (в пределах покупательной способности потребителей), чтобы поддерживать цены на искусственно завышенном уровне. Автор утверждает, что «вопрос о цене полностью сводится к вопросу о границах спроса или емкости рынка». Таким образом, монополизм действует противоположно конкуренции. Если последняя стремится к максимальному расширению производства (чтобы каждый отдельный капиталист, обладающий технологическим преимуществом, мог получить то, что Маркс называл сверхприбылью), то монополизм стремится ограничить предложение, чтобы искусственно поддерживать цены на высоком уровне. Дашковский не говорит об этом прямо, но из его анализа следует, что при таком экономическом состоянии капитализма, стремящегося к «организованности», кризисы перепроизводства, характерные для капитализма, должны проявлять тенденцию к исчезновению.
Любопытно, что, основывая свою теорию цен на предпосылках, отличных от предпосылок конкуренции и закона стоимости, Дашковский возвращается к логике докапиталистических обществ. Предполагая, что цены произвольно формируются монополией, автор – что неудивительно – возвращается к логике феодального общества и обвиняет развитой капитализм в том, что он является разновидностью «феодального капитализма». Вновь резюмируя свою позицию относительно произвольного характера ценообразования при «развитом капитализме», он замечает: «Понятно, что цены монополистических товаров не могут совпадать ни со стоимостью, ни с ценой производства, ибо и то и другое предполагает свободную конкуренцию на рынке, предполагает стихийное установление цены, а не ее произвольное фиксирование сверху».
Однако Дашковский делает некоторые оговорки. Он утверждает, что при этом создается ситуация «конкуренции монополий», что ставит предел полному произволу. Цены будут определяются не по закону стоимости, а «в соответствии с соотношением сил между конфликтующими сторонами». Наконец, он приводит длинную цитату из первого тома «Капитала» , которая, казалось бы, противоречит его рассуждениям. Согласно Марксу, монопольная цена не отменяет закон стоимости. Она просто переносит стоимость из других мест к капиталисту-монополисту. То есть, когда цена искусственно завышается, не создается никакой новой стоимости (рассматриваемой глобально, то есть с точки зрения всего общественного богатства); вместо этого стоимость переносится либо из заработной платы рабочих/потребителей, либо из прибылей других капиталистических секторов. Основываясь на этом отрывке из Маркса, Дашковский резюмирует свою позицию, утверждая, что в действительности монопольные цены основаны на законе стоимости, который определяет их двояко: в становлении их пределов (максимального и минимального, определяемых стоимостью производства и общественной способностью потребления) и в их центре тяжести («трудовая стоимость»).Этот элемент закладывает основу для представленной в конце статьи позиции автора относительно разрешения кризиса ножниц на основе закона стоимости.
Дашковский также рассматривает различные формы организации монополий, пытаясь ранжировать их от более к менее развитым (в зависимости от степени централизации капитала и горизонтального или вертикального характера отношений между ассоциированными фирмами). По его мнению, менее развитые формы, такие как картели и синдикаты, сохраняют определенную степень автономии входящих в них предприятий. В некоторых случаях централизация является почти формальной. В результате между различными фирмами в рамках одной монополии сохраняется определенная конкуренция. Тем не менее, между ними уже возможна координация – например, раздел рынка, ценовые соглашения и т. д. По мнению Дашковского, эти менее развитые формы способствуют росту издержек производства, так как позволяют искусственно выживать более слабым фирмам (которые в условиях конкуренции исчезли бы). По мере роста издержек растут и монопольные цены. В случае с трестами, напротив, внутренняя конкуренция полностью отсутствует; все входящие в них предприятия теряют относительную автономию и подчиняются общей администрации. Трест не способствует выживанию более слабых фирм, а наоборот, покупает их, чтобы ликвидировать. В результате тресты добиваются общего снижения издержек производства. Однако это снижение не обязательно приводит к снижению цен – издержки снижаются, но цены остаются искусственно высокими ради повышения рентабельности. Тресты также снижают издержки за счет самого процесса концентрации и рационализации производства. Наиболее продвинутой формой монопольной организации является комбинат, образец которого представляет немецкий конгломерат Stinnes. Тем не менее, по мнению Дашковского, эта высокоразвитая форма еще не была достаточно изучена в экономической литературе.
Дашковский формулирует «фундаментальное противоречие» монополистической экономики, основанное на том, что она обеспечивает быстрое накопление капитала (с высокой нормой прибыли за счет высоких цен и переноса стоимости), одновременно ограничивая предложение. По мнению автора, монополии могут частично избавиться от этого противоречия, оказывая влияние на государство – или даже контролируя его. Государство обеспечивает новый источник эффективного спроса. По мнению Дашковского, «современное государство – крупнейший покупатель, особенно в металлургической промышленности». Особую роль играют также современный милитаризм и войны, которые создают обширный рынок сбыта промышленной продукции. Наконец, в поглощении товаров участвует и внешний рынок. Здесь, как утверждает автор, возникает проблема империализма. По его мнению, иностранные рынки необходимы для поглощения избыточных товаров. Таким образом, в основных странах, где действуют монополии, необходимо иметь лишь небольшое количество товаров, что позволяет сохранять в этих странах высокие цены. Излишки товаров, производимых монополиями, могут поглощаться либо государством, либо внешними рынками.
Такие отношения с государством все чаще приводят к формированию единого, вертикально интегрированного всеобщего комбината, что в конечном итоге подрывает саму логику, благодаря которой монополии обеспечивают свое существование. Это связано с тем, что, по мнению автора, привилегированная прибыль монополий формируется за счет ценностей, произведенных в других секторах – тех, которые находятся в худших условиях или не монополизированы. Таким образом, когда все отрасли экономики окажутся под контролем одной монополии – комбината или концерна, – эта логика присвоения стоимости из других отраслей постепенно потеряет смысл. В результате возникнет ситуация, когда единственное экономическое преимущество будет достигаться за счет сознательного управления экономикой в целом, за счет эксплуатации масс. Такая ситуация непосредственно предшествовала бы социализму; она уже заложила бы основу для социализма, «экспроприации экспроприаторов».
По моему мнению, здесь в подходе автора проявляются объективистские, почти телеологические черты. Конечная стадия – социализм – кажется, предполагается с самого начала аргументации, лежащей в основе упорядочивания уровней и форм монополии и даже анализа в начале исследования. Как будто капиталистическая экономика неизбежно стремится к монополии, монополия – к слиянию с государством, а все это – к всеобщей экономической унификации и пропорциональному/согласованному производству в системе различных секторов экономики.
Далее Дашковский анализирует развитие протекционистской политики различных государств (которые «представляют наиболее мощные капиталистические союзы каждой страны») и утверждает, что такая протекционистская политика – как и монополии – ведет к
«ликвидации стихийных законов образования рыночной цены, к искажению до неузнаваемости законов стоимости и цены производства, к причудливому сплетению и сочетанию „свободной игры экономических сил” и сознательного воздействия на нее в интересах мощных организаций и групп.»
В этом процессе все законы будут перевернуты, но «на смену старым рыночным формам придут новые законы экономического равновесия». Относительно произвольное установление цен теперь все больше переходит в компетенцию государства. Это, прежде всего, должно было быть зафиксировано в период империалистической войны, начавшейся в 1914 году. Дашковский снова ссылается на более ранние способы производства (такие как «промышленный феодализм») для объяснения предполагаемых особенностей развитого капитализма, и здесь прошлое снова привлекается для объяснения новой функции государства по установлению цен – линия рассуждений, которая кажется мне слабой.
Далее автор опирается на различные эмпирические примеры и объяснения, касающиеся регулирования цен в современный период, неизменно утверждая, что такое регулирование содержит противоречия в условиях капитализма (оно не может быть доведено до предела тотальной фиксации цен). Он утверждает, что в целом состояние монополии и государственного регулирования цен исторически находится на перепутье. Либо оно будет двигаться к капитуляции перед рынком – что может происходить в замаскированной форме, например, через периодическую корректировку «фиксированных цен», – либо к ликвидации рынка, планированию и т. д. Однако капиталистические государства не способны достичь этого. Только пролетарская революция может разрешить эту дилемму.
Советская экономика должна была сделать важнейший шаг – впервые была установлена монополия на внешнюю торговлю. Это означает, что государство становится главным посредником между страной и остальным миром, принимая на себя уникальную централизующую функцию в торговле, которая обеспечивает гораздо лучшие условия для установления цен. Так происходит великая трансформация, в результате которой цены, ранее определявшиеся иррационально (рынком), теперь могут полностью контролироваться и подчиняться воле государства. Цены становятся лишь необходимыми инструментами учета, а не формами реализации накопления капитала. Дашковский пишет:
«Цена, таким образом, превращается в простую тень прежнего могущественного властителя рынка: она есть теперь простое счетное средство, необходимое — до поры, до времени, — чтобы в привычных денежных единицах исчислять издержки производства и стоимость готовых продуктов в целях установления между ними известной пропорции. Все продукты распределяются в натуре, хотя повсюду еще сохраняется пережившая себя форма купли — продажи..»
Затем Дашковский утверждает, что «от этой системы всего один шаг до полной социализации или национализации производства», и дает краткие комментарии, касающиеся советской экономики. Последняя глава специально посвящена плановому регулированию, осуществляемому в советской экономике, которое представлено как наиболее развитая форма всех монополистических и ценовых тенденций, описанных в книге. Советская государственная экономика также организована в тресты и синдикаты, однако она имеет фундаментальные отличия от капиталистических монополий. В советской форме монополии развитие обратно тому, которое наблюдается в капиталистической форме. В последней концентрация и централизация капитала происходила постепенно, ведя к исчезновению мелких капиталистов, пока не достигла крупных масштабов, вертикальной интеграции и слияния с государством. В советской форме все наоборот: государство, полностью монополистическое и вертикально интегрированное с самого начала, под контролем пролетариата постепенно поглощает частную экономику вплоть до ее исчезновения.
Анализируя советскую ситуацию и необходимость НЭПа, Дашковский утверждает, что окружающая государственный сектор крестьянская экономика требует денежных форм учета. Поэтому попытки строить экономические отношения на основе учета «трудовых единиц» или изобрести особую систему общественного учета были бы губительны. Каковы же, спрашивает Дашковский, законы ценообразования в СССР? Он утверждает, что это тоже сложная тема, и что «если подойти к ней с точки зрения отношений между государственным и частным хозяйством внутри страны и между государственным хозяйством и мировым рынком, то надо сказать, что законы ценообразования здесь сохраняют свое полное действие». Однако в советской экономике имеются специфические особенности. Например, кризис ножниц не случился бы, если бы государство не обладало монополией на внешнюю торговлю. В результате НЭПа крестьянское хозяйство восстановилось и произвело больше, чем государственная экономика была в состоянии поглотить. В прежние времена крестьяне сами находили бы пути для прямого экспорта излишков, которые не могла поглотить внутренняя экономика. Но из-за монополии и ошибочных государственных расчетов эти излишки не нашли выхода.
Рассматривая цены государственной промышленности, Дашковский утверждает, что этот сектор пользуется относительно большей автономией. Но и в этом случае сохраняются как внутренние, так и внешние ограничения – в частности, то, что многие виды сырья и всё продовольствие для рабочих поступают из деревни, а также объективный предел, обусловленный общей потребительской способностью общества. Рассматривая кризис ножниц, он прямо критикует Преображенского (в частности, его статью «Основной закон социалистического накопления», которую мы комментировали выше). Что касается Бухарина, то Дашковский с одобрением, хотя и вскользь, отмечает, что его критика Преображенского уже затрагивала суть вопроса. Отчасти следуя за Бухариным, Дашковский утверждает, что позиция Преображенского подорвала бы рабоче-крестьянскую смычку:
«Во всей этой теории верно только то, что государственная власть в условиях всесторонней монополизации промышленности, транспорта, внешней торговли, может использовать свою экономическую и внеэкономическую силу для систематического безвозмездного отчуждения части продуктов сельского хозяйства в пользу промышленности. Но остается еще другой, более важный вопрос, целесообразно ли такая политика, не подрывает ли она в конце концов тот фундамент, на котором построено все здание государственной промышленности, одним словом не приведет ли такая политика в своем логическом развитии – к экономическому абсурду и к политической катастрофе? Достаточно только такие вопросы поставить, чтобы ответы напрашивались сами собою.»
Вскоре после этого Дашковский утверждает, что предложение «неравноценного обмена» приведет к «увековечению кризиса ножниц», поскольку цены на промышленные товары будут искусственно поддерживаться на высоком уровне, чтобы поглощать крестьянские богатства (налогообложение через цены). Дашковский обвиняет Преображенского в том, что тот строит «теоретические модели из своего исследования». Затем он излагает позицию, которую считает правильной в отношении кризиса ножниц. В определенном смысле она похожа на ту, которую высказывал Бухарин:
«Залог дальнейшего развития государственной промышленности надо искать не в высоких ценах, не в голом факте монопольной власти над рынком, не в паразитическом питании ее за счет крестьянской среды, а в непрерывном улучшении организации производства, повышении производительности, усовершенствовании техники, неуклонном понижении себестоимости, вообще, на тех путях, которые диктуются именно законом стоимости. Не борьба с законом стоимости, а борьба с частным хозяйством (предпринимательским) на почве этого закона может обеспечить прочный успех в деле социалистического строительства.»
Таким образом, позиция Дашковского выглядит как ориентация на конкуренцию в рамках рынка с товарной экономикой. На мой взгляд, это напоминает нечто вроде использования закона стоимости с тем, чтобы подорвать его изнутри. Далее автор утверждает, что «государство в этих условиях может, маневрируя ценами и объемами производства, задавать то или иное направление спросу, в какой-то степени „командовать“ рынком […]». В отличие от автора «Новой экономики», утверждавшего существование двух противоречащих друг другу законов – закона стоимости и «закона социалистического первоначального накопления», – Дашковский считает, что действителен только первый. Что касается второго (закона социалистического первоначального накопления), то «совершенно недопустимо возводить его в „теорию“, в „основной закон“ и придавать этому „закону“ всеобщий статус, как это делает Преображенский».
Необходимо установить цены на таком уровне, чтобы они не были искусственно завышены, но и не были слишком низкими (чтобы не урезать крестьянскую прибыль). Каждая цена должна быть изучена в отдельности и установлена в правильной пропорции. По его мнению, закон производственных цен (издержки производства плюс средняя прибыль) – это именно то, что подходит для советской экономики, которая в данном отношении будет отличаться от капиталистических монополистических экономик с их искусственными ценами. В этих условиях, с развитием производительности труда, можно было бы снизить цены в промышленности и разрешить кризис ножниц.
В конце книги Дашковский подчеркивает различие между политикой капиталистических монополистических экономик и политикой советской монополистической экономики перед лицом роста цен (в советском случае – в ответ на кризис ножниц). Вот что он пишет в последнем абзаце, который резюмирует его общую мысль:
«Какими средствами можно преодолеть это противоречие между политикой низких цен и повышательной конъюнктурой рынка? Либо повышением цен, либо расширением производства. Капиталистическая промышленность стала бы на первый путь. Мы стали на второй. Но расширение производства при превышении себестоимости над продажными ценами означает „разбазаривание” промышленного капитала. Возместить это разбазаривание, избегнуть его можно только комбинированным воздействием на все элементы себестоимости, понижая цены сырья, топлива, продовольствия, устанавливая строгие нормы расходования материала, повышая производительность труда, сокращая накладные расходы и пр. и пр. Таким образом, проводимая кампания требует колоссального напряжения всех средств и сил и строжайшей экономической дисциплины. Только при этих условиях может удасться грандиозный опыт организованного, генерального наступления на рынок, победа сознательного начала над стихийностью экономической жизни.»
Как видно, предложение Дашковского предполагает сохранение периода жесткого контроля над производством и потреблением, утверждение дисциплинирующего индустриального планирования. Это, на наш взгляд – а скорее всего, и на взгляд автора, о чем говорит его политическая солидарность с оппозиционными воззрениями в то время, – возможно только при активном и сознательном участии рабочего класса в решении задач организации экономики.
Дашковский предлагает умный анализ монополистического капитализма и с необыкновенной откровенностью признает, что этот исторический этап требует теоретических обоснований, отличных от марксовых, поскольку одновременно вытесняет закон стоимости и меняет процесс ценообразования. На более чем двухстах страницах концептуальных разработок он противопоставляет общественное (капиталистическое) и техническое разделение труда, чтобы интерпретировать экономическую систему СССР как почти неизбежное следствие глобальной тенденции к монополизации, а также предлагает конкретные рекомендации по преодолению кризиса середины 1920-х годов в советской стране.
По мнению автора, НЭП, оживив крестьянское производство в условиях промышленной отсталости и нерешительного планирования, спровоцировал «кризис ножниц». Чтобы сохранить рабоче-крестьянский союз, он отвергает предложение Преображенского извлекать излишки сельхозпродукции путем «неравноценного обмена» – механизма, который увековечил бы диспаритет цен. Вместо этого он предлагает ускорить расширение государственного промышленного сектора, чтобы за счет снижения издержек его цены стали конкурентоспособными. Таким образом, сохраняя действие закона стоимости, конкуренция между государственными и частными предприятиями позволит первым стать лидерами.
Эта стратегия ставит Дашковского в диалог по двум направлениям. С одной стороны, он сходится с левой оппозицией, выступая за быструю индустриализацию; с другой стороны, он солидаризируется с Бухариным, отстаивая «симбиоз» государственной экономики и дисциплинирующего рынка. Однако, игнорируя схемы воспроизводства в модели двух подразделений, он не проясняет, разделяет ли он в полной мере видение Бухарина, согласно которому крестьянское потребление должно было двигать вперед развитие легкой и, следовательно, тяжелой промышленности.
С точки зрения критики политической экономии, работа Дашковского содержит концептуальные неточности по сравнению с тремя томами «Капитала». Однако спустя столетие предвиденная им «объективная тенденция» не подтвердилась: конкуренция и закон стоимости не были подавлены, органическое слияние монополий и государства, необходимое для перехода к социализму, так и не состоялось.
В этом отношении работы Дашковского, как и труды Гильфердинга, Люксембург и Ленина с их анализом финансового капитала и империализма, отражают мощные, но в конечном счете преходящие реалии своего времени. Эпоха после Второй мировой войны, отмеченная возрождением международной конкуренции, подтвердила действенность общих законов конкурентного капитализма, в абстрактной форме сформулированных Марксом. Это делает книгу Дашковского устаревшей работой, но имеющей фундаментальное значение для изучения конкретного исторического момента, его дилемм и политических споров.
