Layer 1
Decists

Stalinism and the Crisis of 1928: The Trotskyist-Decist Dialogue

In 1921, after a heated party “Debate on the Trade Unions”, the Tenth Congress of the Russian Communist Party (Bolsheviks) decided to dissolve all intra-party factions and groups and prohibited their creation in the future. Among others, the “Democratic Centralism” group, which had been active since 1919 and had presented its platform on issues of party building at the Tenth Congress, had to cease to exist.

Text in English, Russian and Portuguese

Stalinism and the Crisis of 1928: The Trotskyist-Decist Dialogue

Kevin Murphy

 

1928 was the pivotal year in the development of the Stalinist system. In a period of just fourteen months, Stalin and his lieutenants defeated two major oppositions—the United Opposition in late 1927, and then, a year later, his former allies, Nikolai Bukharin and his supporters, staunch advocates for continuing the New Economic Policy (NEP). By eliminating both opposition currents and promoting his loyalists, Stalin became the unchallenged ruler of the Soviet Union. Throughout 1928, he had implemented violent “extraordinary measures” against the peasants in the countryside, signalling the start of his six-year ‘war’ against Soviet peasants, who, in turn, organised hundreds of mass rebellions. He escalated attacks on workers’ living standards, largely silenced public dissent and exiled several thousands of oppositionists (including Trotsky). For more than a half century afterwards, very few dissenting voices in the Bolshevik Party would have their views heard at any level of the Communist Party, either at party congresses, at the local level, or in the public press. By the end of 1928, Stalin and his supporters were putting the finishing touches on draconian plans for the First Five-Year Plan that would compel both peasants and workers to pay for rapid industrialisation. 

The plan called for fantastic but unrealistic accelerated industrialisation and marked the end of the more lenient NEP, which had allowed limited private enterprise, particularly in agriculture and small-scale trade, in order to revive the war-ravaged economy after the Civil War. The new plan aimed to increase Soviet production from near pre-war levels to two-and-a-half times that in just over four years. In the absence of foreign investment or internal funding, such a plan could only be carried out, as the former Czech historian Michal Reiman argued, by a “very brutal attack on the living and working conditions of industrial workers and the rural population”. Reiman suggests that, rather than a well-planned strategy, Stalin’s 1928 policies are better understood as ad hoc responses to the very deep social and economic crisis of late NEP. For Reiman, the origins of the Stalinist social system of “inequality and privilege” and the regime’s elimination of opposition forces were intertwined. Realisation of the plan required “the existence of a ruling social stratum, separated from the people and hostilely disposed toward it”.

The state’s protracted offensive against Soviet peasants and workers did not go unchallenged and met with fierce resistance. Here, we examine the social crisis of 1928 from the perspective of the two opposition Bolshevik groups, the recently expelled (December 1927) United Opposition and the even more radical current of the Democratic Centralists. We now have a wide range of documents not just from these two groups but between them, illustrating frequent solidarity and criticisms of each other at both leadership and rank-and-file levels. Significantly, the gap between the leaders of the two groups continued to widen over 1928, while, at the grassroots, members showed mutual admiration and even practical cooperation. Statements, correspondence and leaflets offer a fascinating window for understanding how socialists at the time viewed events and hoped to influence the course of the tumultuous year. Here, we explore how both opposition groups analysed the crisis, their respective analyses of the regime and their response to rising workers’ militancy, which, by the late autumn of 1928, generated growing calls for unity between the two groups among rank-and-file members.

As Alexei Gusev indicated at our last seminar, the Decists played a crucial role in both the 1923 Opposition and in the formation of the United Opposition in 1926—particularly Timofei Sapronov, who acted as interlocutor between the Zinoviev oppositionists and the Trotskyists in early 1926. Later that year, the Decists argued against the retreat of the Opposition in the face of threats of expulsion: in October, they criticised Zinoviev and Trotsky for repenting against accusations of “factionalism” and “violation of party discipline”, and broke with the United Opposition. Even Trotsky’s sympathetic biographer, Isaac Deutscher, conceded that the Opposition’s tactical retreats benefited the party leadership. “The Opposition … yielded so much ground and gained nothing. It had renounced co-thinkers and allies, admitted itself guilty of offending against the 1921 ban, called its organization to disband…” In his judgment, the Opposition “had tied its own hands” only “to bring upon itself fresh blows”. As we shall see, even after this break, the Decists’ radical positions continued to receive a considerable hearing among Oppositionists.

Throughout 1927 and again in 1928, the Decists repeatedly aimed their criticisms primarily at Stalin, rather than the Bukharinists–the focus of Trotsky and the United Opposition criticisms. The Decists maintained in their publication Under the Banner of Lenin that, for years, real political power was in the hands of the Secretariat and Stalin. Party committees controlled the “party masses” who, were, in turn, in the hands of secretaries actually appointed from above. Similarly, this process also happened at the “highest party executive body, the Central Committee. Beginning in 1923, the actual leadership of the party gradually passed from the hands of the Politburo to the Secretariat headed by General Secretary Stalin”. 

Stalin, in March 1927, made a very rare open declaration for his increasingly strident attacks on Soviet workers (his similar declaration at the July Central Committee 1928 plenum would not be published for another twenty years). At the 5th Conference of the Komsomol in a speech on “rationalisation”, Stalin argued that “not a single major step in our country has been without some sacrifices on the part of certain groups of the working class in the interests of the entire class of workers in our country”. He, therefore, argued that “we should not stop before some minor sacrifices in the interests of the working class”. The Decists, unlike Trotsky and the United Opposition, openly challenged this call for workers’ sacrifice. “Only a man dazed by power, who has already lost the ability to understand the workers, can speak like this”, they declared in their Under the Banner of Lenin programme. It was “under the guise of fighting against ‘certain groups of the working class’”, argued the Decists, that Stalin was waging “a struggle against the entire working class, relying on the non-proletarian classes”.

In 1927, the Decists had continued to argue that there were no significant differences between Stalin and Bukharin on agrarian policies. Although they cited Bukharin’s famous 1925 declaration that “we need to say to the entire peasantry, to all its different strata: enrich yourselves, accumulate, develop your farms”, the Decists insisted “it would be quite wrong to consider that the Stalinist group on questions of village policy takes some fundamentally different, ‘left-wing’ position, as opposed to the openly right-wing position of Smirnov, Kalinin and Kaminski”. For the Decists, the power of the “dominant Stalinist group” and its resort to repression was paramount. They claimed that Stalin had “resorted to obviously fascist methods of struggle, to the formal prohibition of discussion, expulsions from the party, threats of dismissal from work and the use of direct obstruction”. Here, they disagreed sharply with the United Opposition. In Under the Banner of Lenin, they argued that “instead of showing the Party that the main stronghold of the right-wing danger is the Stalin group and the party apparatus subordinate to it” (which had been the position of the entire opposition before the 1926 discussion), the Zinoviev-Trotsky opposition had “repeatedly oriented the Party toward the idea that the Stalin group could itself begin to fight the right-wing danger”.

Almost immediately after the 15th Party Congress in December 1927, several thousand Oppositionists were banished to far corners of the Soviet Union. Trotsky was sent 4,000 kilometres away to Alma Ata in Kazakhstan: the GPU reported he had to be “taken by force” and a crowd of 3,000 saw him off in Moscow with shouts of “Down with the gendarmes!”, “Down with the Thermidorians!” and “Down with the Nazis!”. Until October, the state security guarding him at Alma Ata was relatively lenient: Trotsky hunted, rented a dacha with an apple orchard, received sacks of mail daily and even managed to set up his own mail system from Moscow. Trotskyists and Decists were scattered around the Soviet Union: Christian Rakovsky in Barnaul; Yevgeny Prebrazhensky in Siberia; Karl Radek in the Verkhneuralsk Political Isolator, Decist leader Timofei Sapronov to the far north in Shenkursk. For Trotsky, the necessity of reform within the regime would be paramount throughout 1928, and he counterposed this directly against what he considered ultra-leftist calls from the Decists for revolution. The Trotskyists’ Appeal of the Deportees in January flatly denied that they aimed to “create a second party”, an accusation that party leaders repeatedly levelled against them, although OGPU reports to Stalin show that they understood this was untrue. Notwithstanding his political differences with Trotsky, Sapronov attempted to stay on decent terms with Trotsky, sending him a May Day greeting from Shenkursk. 

To understand the enormous changes during 1928, we need to briefly examine the roots of the crisis. The economic calamity of late 1927 shook Soviet society and was central to discussions on all sides—though most Soviet leadership exchanges were inaccessible to party members and Soviet citizens. A similar ‘scissor crisis’ in 1923, as described by Trotsky at the time, had seen the rising costs of underproduced industrial goods start to vary indirectly with the much lower costs of agricultural prices. By late 1923, agricultural prices were only 89 percent pre-war levels, whereas the price of manufactured goods was nearly three times their pre-war level. This meant that peasants’ incomes fell, and it became difficult for them to buy manufactured goods: many stopped selling their produce and reverted to subsistence farming. 1927 brought a similar crisis, and, by the late summer, food queues appeared in many cities, as peasants, unable to afford rising costs for products, started to reduce their marketable produce, Soviet leaders claimed popular fears were exaggerated but, in the last two months, the marketable produce was half that of a year earlier—a disaster compounded by the winter wheat failure in Ukraine. 

So drastic was the crisis that, in January 1928, Stalin and his entourage took the unprecedented step of personally travelling to the Urals and Siberia for three weeks to bully local leaders and implement ‘emergency measures’ for procurement on the ‘grain’ front. Central Committee members and 30,000 loyal party activists spread out across the Soviet Union, armed with powers to set up grain procurement troikas (three person committees) purge recalcitrant organizations, arrest peasants and confiscate the property of ‘speculators’ for wilfully withholding grain from the market. 

Ostensibly aimed at “kulaks” (wealthier peasants), the harsh measures of early 1928 hit the middle peasants the hardest. Better-off peasants mostly had sold their grain at lower prices, absorbing the loss, while the middle peasants held on in hopes of higher prices, as Moshe Lewin has shown. In Siberia, Stalin lambasted local officials as ‘kulak’ agents, but Lewin showed (and virtually all historians of the Soviet Union today agree) this was a policy aimed at the entire peasantry. ‘Kulaks’ were not a class in the Marxist sense, nor significantly distinct from other villagers. Only one per cent of peasants hired more than one worker, while wealthier peasants earned only five times as much as the poorest peasants. Rather than expressing hostility towards marginally more affluent peasants, other villagers were content that they were willing to hire them or loan them money at a time when the Soviet state failed to do so. V.P. Danilov noted, from the 1927 Soviet census, that the average size of ‘kulak’ land, discounting rented land, was only four times that of a poor peasant. The scale of peasant-wide resistance to Stalin’s offensive was enormous, including over 700 mass rebellions in 1928. Later, during collectivisation and dekulakisation, peasant women repeatedly helped organise collective resistance of millions, including thousands of entire villages. As E.H. Carr first suggested, “It was no longer true that class analysis determined policy”: rather, policy determined “what form of class analysis was appropriate to the given situation”. 

The absurdity of the regime’s anti-kulak policies would only worsen over the next two years. Lynne Viola’s archival research has proved that entire villages repeatedly showed solidarity in the face of the state offensive: “we have no Kulaks here” became a “virtual refrain of the late 1920s, an implicit defense of the whole village”. Wealthier peasants understood the implications of the regime’s “anti-kulak” actions and rhetoric, often fleeing to the cities or deliberately lowering their financial status to avoid state repression, including a million in the Russian federation alone. A Politburo decree of January 1930 set regional dekulakisation quotas in the thousands for the highest category–those to be sent to concentration camps, including 15,000 for Ukraine. On the eve of the brutal dekulakisation campaign of 1930, the head of the Russian Federation, Sergei Syrtsov, acknowledged that some local officials argued that, if not enough kulaks were found, “we shall acquire some by nomination”. Sometimes, the peasants did the nominations themselves, drawing lots in order to meet the regime’s kulak quota. A March 1930 OGPU report acknowledged that middle peasants, poor peasants, landless labourers, Red partisans and Red Army soldiers’ families had been exiled and that such cases were “occurring almost everywhere…”.

The “extraordinary measures” of early 1928 met with very different responses from Trotsky and Decist leader Sapronov. In a circular letter to his supporters on 9 May 1928, Trotsky addressed the issue of support for Stalin’s official turn and whether the opposition was ready to support it. “We are, unconditionally, and with all our forces and resources”. He argued that, while they would keep their independence, the shift would increase the possibility of reforming the Party “without great upheavals” and that they would assist in the process, “completely and to the utmost of our ability”. From Shenkursk, Sapronov wrote to the Trotskyist supporter Nechaev that from letters he had received that “we are unanimously opposed to the ‘leftist shift’. 

In the Results of the July Plenum, N. Baskakov argued that the Trotskyists were incorrect to characterise Stalin’s shift as ‘leftist’. It was only a “pseudo-leftist” manoeuvre that gave the “proletarian section of the party no reason whatsoever to reevaluate anything”. After three months, it had become clear that “the worker-peasant alliance had broken down and anti-Soviet sentiments had grown among the worker-peasant masses, threatening to erupt in rebellion in some places”. For Baskakov, “top-down manoeuvres” and “reformist compromises” were inadequate for stopping or even slowing down the further slide: the only solution was “a powerful wave of mass protest by the working class”. He insisted that the July plenum marked “a new stage of capitulation by the Central Committee to the kulaks, one that is more decisive and opportunistic than in the four-year period before the 15th Party Congress”. The struggle for grain “revealed an unprecedented decay and class degeneration of the party and Soviet apparatus”. While his arguments were not as extreme as Trotsky’s views on ‘kulaks’, he did assert that kulaks would be “even more brazen in resisting the party’s attempts to implement class policy in the countryside on land reform and taxes”.

A Proletarian Opposition (Decist) statement Facing the Kulaks, with their Backs to the Workers similarly focused on the Stalinist leaders. It noted that kulaks had their grain procurement prices raised, while “decrees concerning the poor are not being carried out”. It cited a Rabkrin report in Pravda that showed that, instead of the mandated 38% of poor peasants exempted from tax in Moscow province, only 23% were—with some villages as low as 15%. The Stalinist leadership were “political intriguers” because they “beat the rightists” while “carrying out their line” themselves. Calling on other workers to “join this resistance”, they declared that “only the organisation and unity of the working class can repel the ever-increasing pressure”.

The April Central Committee plenum reaffirmed the “extraordinary measures” and escalated procurement measures and attacks on peasants. By the summer, a confrontation loomed between the two party leadership groups. Despite the public face of unity at the July Central Committee plenum, the rift between Stalin and his lieutenants against the Bukharinists had reached a breaking point—and the details eventually reached Trotsky. On 11 July, Bukharin met secretly with Trotsky’s former ally Kamenev: later he met with Moscow Trotskyists who relayed Kamanev’s account to Trotsky in Alma Ata. 

Even with an abbreviated oral report of the plenum (none of the speeches were published at the time), Bukharin clearly understood–much better than Trotsky–the direction Stalin was moving, toward an increasingly fierce and violent prolonged battle not against kulaks, but the entire Soviet peasantry. Stalin had argued at the plenum that, in order to develop industry, a ‘tribute’ by the peasantry was necessary. Bukharin told Kamenev that his policies would bring ‘disaster’ and a civil war with the peasants, that Stalin would have to “drown the revolts in blood”. Although the Stalin group baited the Bukharinists for “defending the kulaks and NEPmen” (as did the Trotskyists), behind closed doors, they conceded even larger problems. Mikoyan admitted that the scissor crisis would last a long time, that the “scissors cannot be closed”. Molotov claimed that “the middle peasants have become strong”, while Stalin taunted Tomsky for suggesting concessions to the middle peasants. “What if the middle peasants demand concession to the monopoly of foreign trade or a peasant union. Concessions there too?”

Through 1928 and for years afterwards, Trotsky regarded the Bukharinists (allegedly advocates of the ‘kulaks’) as the main danger in the Party. While criticising a 15 February Pravda editorial, he applauded them on several key issues. The editorial had acknowledged “the lagging of industry” and the “extreme kulak danger”, though Trotsky’s solution was to divert industry “what had gone to the kulak” to accelerate “both light and heavy industry”. Despite their differences with the ‘centrist’ Stalinists, who “still have the apparatus”, it remained the task of the opposition to “support every step to the left, even a half-hearted one”. During the July Central Committee Plenum, Rykov, Bukharin and other leaders of the so-called “Right” advocated for a continuation of the New Economic Policy and a less confrontational approach toward the peasantry. Stalin tactfully made concessions to give the appearance of party unity and to solidify his loyalist forces for later attacks on the Bukharin supporters. Bukharin, as described by Kamenev’s report on his brief meeting with him, understood the implications of Stalin’s behind the scenes manoeuvres to pressure the Leningrad organisation to side with him and to flip Politburo leaders Bukharin had counted on. According to Kamenev, Bukharin looked like a man “who knows he is doomed” and warned Kamenev that Stalin would turn the Soviet Union into a “police state”. During the plenum, Stalin disavowed the use of ‘emergency measures’ as a permanent policy, suspended forced requisitions and agreed to raise grain prices for the peasants’ produce. Trotsky misread Stalin’s machinations, claiming that the so-called ‘Right’ had emerged “entirely victorious from its first skirmish with the centre, after four or five months of ‘left’ politics”. 

For Trotsky, the Bukharinists represented a ‘Right danger’ towards Thermidor and possibly counterrevolution, even if they were not conscious of it. Perhaps this explains why Trotsky found so few of their words to quote to prove this accusation. “We do not mean by this that everyone who promotes this policy wants consciously to go all the way to Thermidor. No, the Thermidorians, and even more the semi-Thermidorians, have never been distinguished by a broad historical awareness”. For Trotsky, the ‘Right danger’ was “less the danger of an open, full-fledged bourgeois counterrevolution than that of a Thermidor, that is, a partial counterrevolutionary shift or upheaval” which could last for a prolonged period. While Stalinists controlled the party apparatus (as Trotsky acknowledged), he argued that reform of this apparatus could be achieved, though he failed throughout 1928 to offer much in terms of specifics on how the opposition’s proposed reforms could be achieved. In an exchange with Borodai that we will examine later, it was this possibility of reform that underpinned his conclusion that Soviet power remained intact. But, for Trotsky, the implications were enormous: a victory for the ‘Right” would be “a partial counterrevolutionary shift”, such that a return “from Thermidor to the dictatorship of the proletariat could only be effected through a new revolution”. Trotsky thus based his entire analysis of whether reform was possible on who would win the leadership battle, and a victory for Stalin would be the much better outcome, keeping hopes for reform alive. 

The late 1928 rise in workers’ militancy helps us understand calls for cooperation and even unity among rank-and-file Trotskyists and Decists. Top secret reports to Stalin include hundreds of pages documenting protests across the Soviet Union. By the fall of 1928, as Vladimir Brovkin concludes, the “temperature of frustration at the factories and plants rose, ready to boil over”. This renewed worker radicalisation ranged from simmering anger amongst relatively privileged metal workers in the Soviet capital to better organised and ultimately open rebellion by Ivanovo textile workers.

Discontent among Moscow’s Hammer and Sickle workers was widespread. At a shop recruitment meeting in September, one worker declared, “I will not enter the Party because communists are embezzlers and thieves”. At another meeting, a woman worker asked, “Is the Party running a correctional institution? Why do you accept all kinds of garbage and keep those who do nasty things?” The reputation of the Party at the massive Hammer and Sickle factory was so bad that even the factory newspaper acknowledged that “there is distrust of the self-criticism campaign” and a “clear anti-party mood as a result of the intensification of the working day and the regime’s ‘rural policies’”. In Why We Are Non-party, Hammer and Sickle workers complained that “we do not want to vote for what has been predetermined”; one complained that “instead of explaining things, party members would rather curse you out”, and another protested that a cell secretary smeared his opponents for having “white guardist views”. Three women explained that they refused to join the party “because our tongues are whole” and “only those who swallow half their tongues beforehand are met with open arms”. Other women workers in the factory complained of party members’ sexual assaults and even reported the murder of a woman. The reputation of the Party was so damaged that, on International Women’s Day 1928, women disrupted the male speaker’s report and were forcibly removed. 

Stalin’s 1928 self-criticism (samokritika) campaign was one of many regime gimmicks initiated to deflect attention from its increased exploitation of Soviet workers. The head of the party’s Central Control Commission admitted the manipulative nature of the 1928 campaign, saying that it was better to “release the reins” by allowing “workers to criticise us” than to have workers take action on their own. As OGPU reports from around the Soviet Union illustrate, Hammer and Sickle workers also sympathised with the plight of the peasantry. An anonymous note to a speaker at a general meeting “all we hear from you is that the village has kulaks … if you examine the villages and then estimate your possessions, the figures will show who is the kulak.” Other notes asked why grain was still being exported by the government during the grain crisis and one asked if “grain will again be taken forcibly from the peasants?”

Intimidation by hardened party loyalists had marked the 1927 political discussions with Oppositionists who were routinely whistled at and shouted down. Such tactics continued into 1928 as effective weapons of regime loyalists. Occasionally, workers were so angered by the Party’s heavy-handed policies that they voiced their grievances openly. In February 1928, bolt shop workers struck over a 20 percent wage reduction. At an extraordinary meeting after the strike, the party factory secretary wrote a resolution condemning the strike action, but his proposal did not “receive a single vote” while “workers who spoke up blamed the stoppage on the factory committee and administration” and argued their strike was justified. 

The factory newspaper acknowledged that fear of reprisals had intimidated many workers from openly speaking out at meetings. Yet, in the collective agreement meeting in December, many did: several workers argued that production savings were “being taken out of workers’ pockets”, while a party member was reprimanded for complaining that “They squeeze and oppress us and suck our blood dry”. At a factory-wide delegates’ meeting in December, a party loyalist attempted to shut down discussion over wage increases, arguing it was “incorrect” to “raise the question of raising pay… We should raise productivity and thus we will lower the costs of production”. His claim that wage discussions were being raised by oppositionists “to disrupt our collective agreement” was immediately challenged by the next speaker: it was raised because of the “discrepancies” between shops on wage and skill grades.

We must keep in mind that this discontent in the Soviet capital, where metal workers were privileged economically and politically, was the lower parameter of workers’ anger. At the other extreme, the epicentre of workers’ resistance to Stalinism was among textile workers generally, and in Ivanovo specifically. Better organised but with lower wages and intensifying productivity, more than 15,000 textile workers struck in 1928, by far the highest rate of strike action in any Soviet industry. Jefferey Rossman’s book, Worker Resistance Under Stalin, focuses on Ivanovo textile workers and shows that intensification of labour with near starvation wages led to a series of mass worker rebellions in Ivanovo. We can also see some rank-and-file Trotskyists either never received Rakovsky’s no-strike pledge (which we will cite momentarily) or chose to ignore it, siding repeatedly with their workmates against the state offensive. 

Trotskyists were part of a wider milieu who helped build the resistance among textile workers and were part of the later rebellion that rocked the regime in 1932. Textile workers had been at the centre of the 1925 strike movement and again in 1928 when 15,000 struck, the most militant sector of resistance of any industry. The intensification of the work process while offering only semi-starvation rations and lower wages sparked this new militancy; Trotskyists repeatedly appear as part of this resistance. In December 1927—the same month of their expulsion from the Party—delegates at a textile conference praised Trotsky for his foreseeing that the seven-hour working day would allow management to “pile extra work on the worker”. A March 1929 report of the All-Union Trade Union of Textile Workers noted rising dissatisfaction among operatives as the size and intensity of strikes had increased in 1928 and agitation against the regime policies had become common on the shop floor. The report mentioned five workers by name, including a Trotskyist in the Moscow region who enjoyed “great popularity among the workers”. At the luzha Spinning Mill in 1930, Trotskyists distributed leaflets stating that “We cannot remain silent while they exploit us, while they fail to give us a slice of bread, while our earnings fall on a daily basis”. The appeal concluded that “We must not allow this, but must collectively say: Give us bread, free trade, a reduction in prices, and an increase in pay! This is what Trotsky fought for—and for this, he was shamelessly driven out of the party”. The OPGPU noted with alarm that “many workers cited these leaflets” and concluded that “Trotsky was really correct in his battle with the party”. A leaflet distributed in 1931 at a Kineshma mill declared that “Our rulers of the Soviet Union are more feeble than the bourgeoisie… Down with Soviet rulers! Long live Trotskyism! Long live Leninism and the Leninist way!” During the winter of 1931-2, a sharp decline in rations, rising truancy and illness led local officials to request the centre to improve their procurement efforts because “Anti-Soviet and Trotskyite elements” had used the deteriorating situation “against the Party and the state”. A report on the 1932 Teikovo rebellion stated that, as a result of delays in explaining the new rationing system and deficiencies in supply agencies, “unhealthy moods arose among a certain segment of workers”, who were “used by Trotskyites and class–alien elements, who managed to put significant groups of backward workers under their influence and organise a strike movement assault against party and Soviet organisations”.

The renewal in worker radicalisation went unmentioned by Trotsky, even with reports that signalled otherwise. A June letter from Moscow to Trotsky showed that “the mood among the masses, in connection with the collective agreements is obviously one of hostility … toward the official trade union organizations is scornfully hostile… On all questions … workers go directly to the secretary of the party cell, saying they want to deal directly with the boss and not with the frontman”. The report pointed out that workers were “very interested in the Opposition” with only three dozen capitulations. Yet, even as late as October 1928, Trotsky continued to refer to the “present passivity of the masses…”

By the later summer, new calls calling for unity between the Trotskyists and Decists emerged. Sapronov’s August 5th letter to the Trotskyist oppositionist Nechaev attests to significant Trotskyist support for unification. Nacheav stated that it was “possible and necessary to talk about unification” to which Sapronov replied, “Your position, although shared by a large number of comrades in your group, is not yet ideologically dominant”. Sapronov said he often received similar letters from members of the group, with one comrade expressing support for a joint statement to the Comintern Congress (July and August): “We need more organisation and joint action”. Sapronov replied. “A joint statement is the beginning of unity, which your leaders apparently do not want”. 

The Decist leader V.M. Smirnov and Trotsky each worked to convince their ranks to not join forces with the other group. Smirnov shared Trotsky’s intransigence against unification: in a 14 August letter to his Decist comrades, he argued that “association with this tendency is useless and harmful”. Like Trotsky, he acknowledged that there were “good guys” among the Trotskyists who were sometimes “caught among them, they must be pulled out of this swamp” not by making any “concessions to the moods and views of this swamp, but by strongly denouncing these views”. For Smirnov, the Trotskyists’ reform strategy undermined a more combative approach. “They are ready to make the mass a weapon for their notorious reform, but afraid to death of the veritable class struggle, rightly fearing that they will step over their equivocating ‘guidelines’”. On 30 August, Trotsky wrote that “Smirnov and others are fiercely criticising our “capitulationism” … a clear attitude towards them must be taken”. 

On 12 October, a Voronezh colony of Trotskyist exiles responded to a Sapronov letter and excerpts from a Smirnov letter. What is striking is that, despite harsh words for both Decist leaders, the letter emphasised the possibility of collaboration because of the “great danger” caused by “the cowardly capitulation of the highest organs of the Party and soviet power to the capitalist forces”. This meant that the primary duty of the opposition was to liquidate among themselves the now irrelevant political scores of the past for “the revolutionary cause of the future”. They criticised Sapronov for his accusation that the Opposition ignored the “worker question”, and claimed he resorted to methods of polemics that were “often used by Bukharin’s Garda and the loyal Stalinist apparatus”. Smirnov, in particular, had gone so far that he “is singularly concerned with inciting and aggravating an unnecessary fight”. His usual “demagogy, slander, fraud, gross falsification, empty pompous shouting, and sheer hysteria” provided enough for irrefutable evidence “for maintaining a separate existence”. While mentioning their long-standing advocacy of “deep party reform as a prerequisite for the reform of the Soviet state”, this was not their emphasis. They even “went so far as to assert that party leadership is actually crossing fatal historical limits and the path of intra-party reform is becoming less and less likely” – a remarkable admission, given that this was the main issue that caused the breach between the two groups. They curiously quoted Trotsky’s provocative statement that “the victory of the right wing over the dictatorship of the proletariat would no longer be achieved with the methods of party reform alone”. Although this reform strategy versus the Decists’ revolutionary programme remained the primary issue that separated the two groups, they nevertheless concluded their appeal with a call for unity, stating, “We believe that we have no irreconcilable differences of principle and let us not invent them anymore. Enough squabbling. Time insistently calls for revolutionary unity, for Bolshevik determination”.

The rising tide of workers’ resistance propelled these calls for unity. In an 21 October article on Bonapartism, Trotsky conceded that, amongst his supporters, some considered the Decists to be “pretty good fellows”, but argued their strategic goal should be to “take away the best elements from among them with the help of their own documents” (here, he meant especially the writings of V. Smirnov). The next day, Trotsky again acknowledged that some of supporters “favoured not only joint work with the Democratic Centralists but even total merger”. Isaac Deutscher provides a fascinating glimpse of the generational fault lines that had developed among the Trotsky supporters, which entailed far-reaching political implications. By the spring of 1928, “two distinct currents had formed in the colonies”. The more conservative “conciliators” were not about to surrender to Stalin “but they wished the Opposition to mitigate its hostility towards his faction and to prepare for a dignified reconciliation with it on the basis of the left course”. Although Deutscher concedes that it was “well nigh impossible to disentangle their motives”, these were mostly men of the older generation, for whom “the nostalgic feeling for their old party was extremely strong”. They were also more conservative as “enlightened bureaucrats, economists and administrators, who had been more interested in the Opposition’s program of industrialisation and economic planning than in its demands for inner-party freedom and proletarian democracy”. Wave after wave of these more conservative older men would capitulate to Stalinism. 

The “irreconcilable Trotskyists” were mostly younger men, for whom “expulsion from the party had been less of a break in life than it had been to their elders”. Politically, they had been drawn to the Opposition by its call for proletarian democracy. They were hardened enemies of the bureaucracy and determined anti-Stalinists. The more extreme of this grouping, argues Deutscher, “found that they had much in common” with the Decists. Significantly, Deutscher states that after official party policy changed at the July Central Committee Plenum, the more radical Trotskyists had the upper hand in “nearly all opposition centres”.

By October 1928, the GPU treatment of political exiles became notably harsher—presumably under orders from Stalin. This was an ominous sign, as Stalin was no longer apprehensive of any repercussions arising out of harsh treatment of the opposition. The turn illustrated Stalin’s growing confidence in politically annihilating both sections of his opponents. Trotsky ceased to receive letters from friends and followers: according to his son Lev Sedov, they were “under a postal blockade”. The secret mail between Alma Ata and Moscow vanished without a trace. The GPU intensified repression against the more radical Trotskyists and the Decists. 

In the Prophet Unarmed, Isaac Deutscher describes how, in the face of increased repression, Oppositionists connected with the discontent in the factories in the last months of 1928. Between 6,000 and 8,000 Left Oppositionists were imprisoned and deported: these tended to be younger activists who willingly chose prison and exile over capitulation. Their boldness was fuelled by growing anger across the Soviet working class. Workers’ discontent was even reported in Pravda: it published a report on the rampant foremen abuse at a Smolensk wood working factory that included bribery and sexual assault. A Decist activist challenged the report’s assertion that such abuse was “unheard of”, insisting that the rise in managerial abuse could be “encountered in one or another form, in one or another degree at any factory, at any plant, at any enterprise”. Workers ridiculed the so-called the regime’s “left course” and the slogan of “self-criticism” that had been “unable to halt the growth of discontent”. Oppositionists in Hammer and Sickle spoke “very energetically” in the collective agreement campaign, with one party loyalist acknowledging that there was “a large group of oppositionists”. Despite increased state repression, party reports in early 1929 noted that “recently the opposition have developed their work up to creating cells” in different shops, and had even organised their own meeting in December 1928. Isabelle Longuet has shown that opposition support was so widespread in Moscow that even non-party workers distributed tens of thousands of their leaflets against the deportation of oppositionists, for wage increases in collective agreements and for supporting other striking workers in Moscow–activity that ran directly counter to the official policy of opposition leaders. 

Trotsky and his closest collaborator, Christian Rakovsky, exiled in Astrakhan, largely missed this growing radicalisation, even with reports of workers’ warm reception to Opposition agitation. In October, Trotsky continued to talk about the “passivity of the masses” which he attributed to the “failure of the old ways” which “have disappointed them and new ones have not yet been found”. Rakovsky was even more pessimistic about the fighting capacity of Soviet workers. In an August 1928 letter to Nikolai Valentinov, Rakovsky declared that the opposition had been correct to have “sounded the alarm on the terrible decline of the spirit of activity of the working classes, and on their increasing indifference towards the destiny of the dictatorship of the proletariat and of the Soviet state”. According to Rakovsky, “the flood” of public scandals were a direct result of “his passivity of the masses (a passivity greater even among the communist masses than among the non-party masses) towards the unprecedented manifestations of despotism which have emerged”. By November, apparently enough reports from Oppositionists in the factories had reached Trotsky, so that, despite the mail blockade, he belatedly changed his positions on the worker radicalisation that the Decists, including Borodai, had long noted. “Certain symptoms are at hand”, such as Stalin’s “self-criticism” deflection, which suggested that the “political revival has already begun”.

By late 1928, Trotsky also started paying much more attention to the Decists. Having largely ignored them until now, he mentioned them eight times in his writings of late 1928, devoting more attention to the Decists over several months than he had to the Soviet working class over the entire year. On 22 October, in reply to Teplov, Trotsky conceded that the Democratic Centralists had “come onto the agenda now in all the exile colonies” because unincarcerated Decists were active in Moscow, Kharkov and other cities. “We will win the workers away from them with a courageous and determined policy on the weightiest questions, on the one hand, and with a campaign of clarification, on the other”.

The exchange between a worker Decist, Borodai, and Trotsky has long fascinated socialist critics of Trotsky’s position. Given the context of renewed calls for unity among both groups, Trotsky’s response can now also be read as an attempt to seal off the Trotskyists from the Decists. Borodai’s letter commented on the increased receptivity to Opposition views. “We are observing that in the lower strata of the party, namely, its working-class part, as well as among the broad layers of the non-party working masses, sympathy and support for opposition views are growing. They are real. There is a root in the masses, in the working class”. Borodai’s polite tone (translated into English by our Working Group for the first time) and his “comradely wave of discussions” with Trotsky’s supporters was not reciprocated by Trotsky himself. He accused Borodai of not understanding dialectics, and repeatedly complained that Borodai posed his questions incorrectly, “You put the fifth question just as inexactly as the first four…” 

Trotsky was especially annoyed by a Kharkov Decist leaflet claiming that the October Revolution and the dictatorship of the proletariat had already been liquidated. This assertion was “patently false” and these Decists had “done much harm to the Opposition”, he responded. He also stated that comments by V. Smirnov “sound as if they were specially calculated to prevent a rapprochement and to maintain a separate chapel at all costs”.

Trotsky also took particular umbrage at Borodai’s fourth question: “Are you thus putting entirely within quotation marks ‘the Left course’ and the ‘shift’ that you once proposed to support with all forces and all means?” Trotsky perfectly well understood the question but chose to rally his supporters with outrage, “This is a downright untruth on your part. Never and nowhere have I spoken of a Left course. I spoke of a ‘shift’ and a ‘Left zig-zag’”. He then answered the substance of Borodai’s letter: “A serious and intelligent Oppositionist will say, in any workers’ cell, in any workers’ meeting: ‘We are summoned to fight against the Right wing—that’s a wonderful thing. We have called on you to do this for a long time.’” Here, Trotsky implies that incarcerated worker Decists like Borodai were not all that serious, nor intelligent, for focusing their fire against Stalin.

Five of Borodai’s questions focused on the same general theme: the nature of the regime, its repression, the party apparatus and whether the dictatorship of the working class still existed. Has the Party degenerated? Do we still have a dictatorship of the working class? Is the degeneration of the Soviet apparatus and Soviet power a fact? Is it still possible to harbour illusions towards the Stalinists as still capable of defending the interests of the revolution and the interests of the working class? Who can guarantee that tomorrow they will not wash their hands of the blood of the Bolsheviks? Borodai ended his letter stating that the questions “I have put before you, I think that if not today, then not tomorrow, the working class will put them before us right up front, and we must be able to answer them”.

Here Trotsky’s method of analysing whether the Soviet Union remained a ‘workers’ state’ was based entirely on whether reforms were possible–is convincing and consistent, though completely at odds from what his later followers would argue. In his long response, Trotsky never mentions nationalised property as a criterion for judging the regime. For Trotsky, the crucial issue, which he states repeatedly, is whether reform within the existing party and state institutions was still possible. “Has power slipped out of the hands of the proletariat? To a certain degree, to a considerable degree, but still far from decisively. As for the proletariat, it can regain full power, renovate the bureaucracy and put it under its control by the road of reform of the party and the Soviets”. And again, “The question thus comes down to the same thing: Is the proletarian kernel of the party, assisted by the working class, capable of triumphing over the autocracy of the party apparatus which is fusing with the state apparatus? Whoever replies in advance that it is incapable, thereby speaks not only of the necessity of a new party on a new foundation, but also of the necessity of a second and new proletarian revolution”. And, yet again, “Are the tens and hundreds of thousands of workers, party members and members of the Communist Youth, who are at present actively, half-actively or passively supporting the, Stalinists, capable of redressing themselves, of reawakening, of welding their ranks together “to defend the interests of the revolution and of the working class”? To this, I answer: Yes”. 

From a Marxist perspective it would be hard to disagree that his emphasis on the political control of the state was indeed the central issue. Prior to 1933, Trotsky would repeat this emphasis many times. Thus, in The Third International After Lenin, he argued that “the socialist character of industry is determined and secured in a decisive measure by the role of the party. If we allow that this web is weakening, disintegrating and ripping, then it becomes absolutely self-evident that within a brief period nothing will remain of the socialist character of state industry, transport, etc”. And, in a similar formulation in 1931, Trotsky suggested that “If we proceed from the incontestable fact that the Communist Party of the Soviet Union has ceased to be a party, are we not thereby forced to the conclusion that there is no dictatorship of the proletariat in the USSR, since this is inconceivable without a ruling proletarian party?”

In a February 1935 essay The Workers’ State, Thermidor and Bonapartism, Trotsky belatedly acknowledged that “The Thermidor of the Great Russian Revolution is not before us but already far behind. The Thermidoreans can celebrate, approximately, the tenth anniversary of their victory”. Thermidor had been the main issue that earlier divided the Decists from the Trotskyists, and he had now drawn the same conclusion that the Decists had in 1926, and even a year earlier! Yet, in the same article, he ridiculed the Decists for claiming “Thermidor is an accomplished fact!” Rather than conceding that he had been wrong in provoking this split, he simply invoked his newly revised definition of a workers’ state: “The prognosis of the Bolshevik-Leninists … was confirmed completely. Today there can be no controversy on this point. Development of the productive forces proceeded not by way of restoration of private property but on the basis of socialization, by way of planned management”.

The Decists, on the other hand, had correctly understood Stalin’s ever widening grip on the party and apparatuses but incorrectly tied such control to his changing social policies. While the Decists had correctly argued that Stalin was the leader of Thermidor against party democracy, they also continued to assert that Stalin was the leader of ‘kulak democracy’ at a time when he was, in fact, laying the groundwork for his “destruction of private farming” as Deutscher correctly wrote. Yet there was a fundamental difference between the errors of the Decists and that of Trotsky’s opposition. The Decists would later correct their analysis, moving toward the Marxist theory of state capitalism. Trotsky’s focus on the Bukharin and the so-called ‘Right’ instead of Stalin would continue for years, leading to his initial support for collectivisation. His failure to thoroughly reevaluate his incorrect analysis proved to be a catastrophe for the revolutionary opponents of Stalinism.

After Trotsky’s deportation to Prinkipo, Turkey in January 1929, Rakovsky—as his most trusted collaborator—became the de facto leader of the internally exiled Oppositionists. While communication became much more difficult, Rakovsky, along with M. Okudzhava and Vladislav Kossior issued the following stunning statement, discovered by Alexey Gusev, on the Opposition’s attitude toward strike action in their Statement on the Goals of the Opposition, What should be emphasised is that this article appeared in Trotsky’s Bulletin of the Opposition published in Paris in October 1929 without criticism from Trotsky. 

 

The duty of the opposition is to channel the demands of the working class into the framework of trade union and party legality, rejecting those forms of struggle which, like strikes, for example, harm industry and the state, and thus harm the workers themselves. Strikes are harmful to industry and the state, and thus to the workers themselves. The Leninist opposition must resolutely repel attempts by petty-bourgeois and even openly counter-revolutionary elements to use the discontent of the working masses for their own political ends.

 

Rakovsky, Okudzhava and Kossior framed their no-strike pledge within the context of their reform strategy: “We are in favour of reform and we are resolutely opposed to any adventurism. Our position does not stem from a foolish theory about the ‘nature of power,’ which provides no basis for reliable reformist tactics”. But it was also formulated in terms of party loyalty: “Since we can influence the non-party working masses, it is our duty to direct their efforts toward combating the rightist and kulak dangers. For industrialisation and collective farm construction!” Therefore, it became “the duty of every conscious Leninist oppositionist to resolutely oppose deviations from our party’s reformist line, regardless of whether they lead to capitulation or decimation”. Neither the authors of this statement nor Trotsky offered a balance sheet of how this reform strategy was working, though the authors conceded their strategy was “complex and responsible … like walking on a knife edge”. Their task was to simultaneously “strengthen the authority of the Soviet state, defend it from all overt and covert enemies, support the centrist leadership in all its measures aimed at ensuring the security of the Union, and at the same time fight against the methods of violence employed by the centrist leadership against the Party and the working class”.

On the issue of organising strikes, the September 1927 Platform of the Left Opposition included only a terse statement on strikes, stating that “in the state industries the decision of the Eleventh Party Congress, proposed by Lenin, remains in force. As regards strikes in the concession industries, the latter shall be regarded as private industries”. On 21 October, in his only statement on strikes in 1928, Trotsky (like the Decists) pointed out that strikes were still legal, referencing the Role of Trade Unions at the Eleventh Party Congress. Though strikes were “an extreme measure”, under certain circumstances it “may be the party duty” of Oppositionists when “all other means for obtaining realizable demands had been exhausted”. Trotsky emphasised going through official union and party channels. The problem, in practice, was that most strikes by late NEP were wildcat strikes that had circumvented official channels—precisely because of the state’s hostility against work stoppages and the capitulation of trade-union organisations. Nowhere does Trotsky openly call for workers to fight the state offensive against the working class by using their primary weapon that defined Russian workers as the most militant in world working-class history–the strike.

The Decists had a very different approach to utilising strike action as the crucial weapon for defending the Soviet Working class. The Decists made this argument in their May 1927 statement, Under the Banner of Lenin. They argued that “previously, the trade union could force the owner to submit to the arbitration court in any conflict, now the owner, regardless of the consent of the trade union, can transfer the case to the arbitration court. As a result of this situation, illegal strike committees are usually elected during strikes, and there are rudiments of illegal trade unions (i.e. mutual aid funds)”. Recounting the strike activity under NEP (particularly the 1925 strike wave) they also complained that workers were “still deprived of the possibility of applying strike action in state enterprises, even though all other means have been exhausted”. Allowing workers to strike in state-owned enterprises would “boost workers’ confidence in unions” but opposition to these proposals “remained a mystery”.

Under the Banner Lenin also criticised the Trotskyists for “unfounded pessimism about the working class, whose ‘shop-floor interests’ are said to prevail over class interests at present”. This hindered their ability “to put forward slogans that could really win the sympathy of the working class for the opposition and active support for it”. They claimed that, since October 1925, wages had ceased to increase, and more recently had declined, while the “output per worker during this period has risen by at least 15%”. While unemployment had increased by 385,000 people over the previous half year, i.e. by 36%. The “classes whose domination had been eliminated or undermined by the October Revolution: the Nepman, the kulak, the bureaucrat are growing and multiplying”. While treating these forces equally, the Decists perceived the origins of a new, hostile ruling class, “The state and economic apparatus is firmly seized by an irremovable caste of officials. These officials are already confronting the working masses as a new ruling class, embodying in their person the unheard-of growth of bureaucratic perversions of the workers’ state”.

Where they had the leverage, the Decists attempted to promote strike actions. A Decist leaflet addressed to “the working men and women of the ‘Red October’ Factory in 1928 indicates they had a cell in the confectionery, and encouraged strike action. It commented that “our bureaucratic revolutionaries are building ‘socialism’ at an unremitting tempo. They are industrialising our country; they are enhancing the productivity of labour; they spout red words and revolutionary slogans next to newly introduced “technology” in our factories and mills. But in “our own factory” productivity was increased by 24% which, they argued, came entirely “on the backs of workers”. They should no longer act “like sheep” to the demands of the “brazen bureaucracy”. The leaflet called for workers to, “Refuse work according to the new norms! Put strike actions to use, all the power is with you! Organize around the true proletarian party of oppositionists. COMRADE WORKERS, WE CALL YOU OUT TO STRIKE”.

Similarly, in September 1929, ‘Trotskyists’ leaflets were found across Moscow districts, although they were signed by “Sokolniki group of Bolsheviks-Leninists Sapronovists”, according to the Moscow Regional Committee. The leaflet was addressed to ‘All Workers’ and they claimed were now subject to “hard labour as they have been exposed to the burden of socialist competition under official-bureaucrat’s whip”. The leaflet noted that the three “traitors”—Radek, Smilga and Preobrazhensky—had capitulated to Stalin. It also mentioned that, two years previously, “there were only a few worker Bolsheviks in prison, and now thousands of them are being imprisoned, but Trotskyists still argue that it is their own platform that is being fulfilled.” It ended with a plea, “Comrades Workers! DEMAND THE RELEASE OF YOUR DEVOTED BOLSHEVIKS-LENINISTS FROM PRISON AND EXILE. LONG LIVE LENINIST OPPOSITION!” 

That the Decists used the “Bolshevik-Leninists (i.e. Trotskyists, KM) Sapronovists” designation rather than their normal Proletarian Opposition is highly unusual—the only such occurrence we have yet found. It would appear that rank-and-file oppositionists, in face of increased arrests and with their ranks depleted, had found a working compromise with the Trotskyists in which the Decists would work under the Trotskyists banner while maintaining their independence. Yet it also ridiculed the formal Trotskyist position for claiming that, despite thousands of arrests, their platform was being fulfilled. The call for workers to demand the release of the comrades reads as almost a desperate plea by a shattered revolutionary group that had lost in their desperate battle against the repressive apparatus. Over the next two years, fewer and fewer revolutionaries would remain at liberty, and no evidence from the archives has revealed any organized opposition after 1932. 

An honest appraisal of the Decists compared to the Trotskyists shows that, on many issues, their arguments and actions appeared far more convincing. What might appear as a rather obscure discussion on a reformist versus revolutionary approach to the party leadership had profound implications, especially in mobilising workers’ solidarity and organising strikes. Rakovsky’s party loyalty plea, that it was the “duty of the opposition is to channel the demands of the working class into the framework of trade union and party legality” at a time of mass arrests of oppositionists was comparable to Trotsky’s loyalty pledge in May 1924 at the Thirteenth Party Congress: “We can only be right with and by the Party, for history has provided no other way of being in the right”.

Moreover, the admiration and apparent cooperation between ‘irreconcilables’ of both groups was at odds with the actions of their leaders. We can only speculate whether a more radical and united opposition may have had an impact on the trajectory of events, but we do know that Moscow was the stronghold of both the Trotskyists and the Decists, and that they were talking to thousands of workers. We also know that, repeatedly over recent years, key developments had raised the confidence among workers to fight, transforming simmering anger into class-wide militancy and even revolution. This happened on Bloody Sunday 1905, after the Lena massacre in 1912, the proroguing of the Duma in September 1915 and on International Women’s Day 1917, when a handful of Bolshevik women textile workers ignored party leaders and initiated the revolt that would overthrow the Tsar. 

In many ways, Trotsky was clearly not the revolutionary defender of the Soviet working class against Stalinism that he has been depicted by his epigones. This mischaracterisation can be partly explained by a similar generational divide between more conservative older Trotsky loyalists and younger, less dogmatic Marxists. Most older Trotskyists today have never read Trotsky systematically nor critically yet spent decades defending the “orthodoxy”. At the key juncture in development of Stalinism, Trotsky and his older comrades viewed the Bukharinists and so-called “Right” as the main danger of capitalist restoration. That perspective, rooted in an inaccurate fear of ‘kulaks’ and Trotsky’s Bonapartist analysis, would remain operative for years despite its increasingly disconnected depiction of Soviet reality. Trotsky’s low point was reached in 1935, when he criticised Stalin’s meagre allowance of kitchen gardens to pauperised collective farmers, those destitute peasants Stalin had viciously brutalised for most the preceding seven years. For Trotsky, this represented a step to the ‘right’ and a concession to potential “kulaks”. 

A new generation of socialists, less dogmatic and more open to a critical appraisal of Trotsky’s actual positions, will help us understand the roots of these theoretical and historical divisions that have divided revolutionary socialists for much of the past century. The Decist opposition, the most consistent and radical socialists, will surely help us understand the origins of Stalinist system. 

Сталинизм и кризис 1928 года: диалог троцкистов и децистов

Кевин Мерфи

1928 год стал поворотным моментом в развитии сталинской системы. Всего за четырнадцать месяцев Сталин и его соратники разгромили две основные оппозиционные силы — Объединенную оппозицию в конце 1927 года, а год спустя — своих бывших союзников, Николая Бухарина и его сторонников, ярых сторонников продолжения Новой экономической политики (НЭП). Устранив обе оппозиционные силы и выдвинув своих сторонников, Сталин стал безраздельным правителем Советского Союза. На протяжении 1928 года он проводил жестокие «чрезвычайные меры» против крестьян, что ознаменовало начало его шестилетней «войны» против советских крестьян, которые, в свою очередь, организовали сотни массовых восстаний. Он усилил наступление на уровень жизни рабочих, в значительной степени подавил публичное несогласие и сослал несколько тысяч оппозиционеров (включая Троцкого). В течение более полувека после этого лишь единицы в большевистской партии осмеливались высказывать свое несогласие на любом уровне Коммунистической партии, будь то на съездах партии, на местном уровне или в публичной прессе. К концу 1928 года Сталин и его сторонники дорабатывали драконовские планы Первого пятилетнего плана, который должен был заставить как крестьян, так и рабочих платить за быструю индустриализацию.

Проект ускоренной индустриализации, выдвинутый планом, был грандиозным, но нереализумым; он ознаменовал конец более мягкого НЭПа, который допускал ограниченное частное предпринимательство, особенно в сельском хозяйстве и мелкой торговле, с целью возрождения разрушенной экономики после Гражданской войны. Новый план был направлен на увеличение советского производства с уровня, близкого к довоенному, в два с половиной раза за чуть более чем четыре года. В отсутствие иностранных инвестиций или внутреннего финансирования такой план мог быть реализован, как утверждал бывший чешский историк Михал Рейман, только путем «очень жестокого удара по условиям жизни и труда промышленных рабочих и сельского населения». Рейман предполагал, что политика Сталина 1928 года скорее являлась не хорошо спланированной стратегией, а ситуативной реакцией на очень глубокий социальный и экономический кризис конца НЭПа. По мнению Реймана, истоки сталинской социальной системы «неравенства и привилегий» и ликвидация оппозиционных сил режимом были взаимосвязаны. Реализация плана требовала «существования правящего социального слоя, отделенного от народа и враждебно настроенного по отношению к нему».

Длительная атака государства на советских крестьян и рабочих не осталась без ответа и встретила ожесточенное сопротивление. Здесь мы рассмотрим социальный кризис 1928 года с точки зрения двух оппозиционных большевистских групп: недавно исключенной (декабрь 1927 года) Объединенной оппозиции и еще более радикального течения демократических централистов. В настоящее время мы располагаем широким спектром документов, которые касаются не только внутренней жизни этих двух групп, но и отношений между ними, а также отражают проявления солидарности и взаимную критику как на уровне руководства, так и на уровне рядовых членов. Примечательно, что разрыв между лидерами двух групп продолжал углубляться в течение 1928 года, в то время как рядовые члены проявляли уважение друг к другу и даже сотрудничали на практике. Заявления, переписка и листовки дают замечательную возможность понять, как социалисты того времени воспринимали события и надеялись повлиять на события бурного года. В том тексте мы изучим, как две оппозиционные группы анализировали кризис, природу режима, и то, как рядовые члены к концу осени 1928 года стали реагировать на увеличившуюся активность рабочих, все чаще призывая единству групп. 

Как отмечал Алексей Гусев на нашем последнем семинаре, децисты сыграли решающую роль как в оппозиции 1923 года, так и в формировании Объединенной оппозиции в 1926 году — особенно Тимофей Сапронов, который в начале 1926 года выступал в качестве посредника на переговорах между сторонниками Зиновьева и троцкистами. Позже в том же году децисты выступили против того, чтобы оппозиция отступила перед угрозой исключения из партии: в октябре они раскритиковали Зиновьева и Троцкого за раскаяние во «фракционности» и «нарушении партийной дисциплины» и порвали с Объединенной оппозицией. Даже сочувствующий Троцкому биограф Исаак Дойчер признал, что тактическое отступление оппозиции пошло на пользу партийному руководству. «Оппозиция … уступила так много и ничего не получила. Она отказалась от единомышленников и союзников, признала себя виновной в нарушении запрета 1921 года, призвала свою организацию к роспуску…» По его мнению, оппозиция «связала себе руки», только «чтобы подставить себя под новые удары». Но, как мы увидим, даже после этого разрыва радикальные позиции децистов продолжали пользоваться значительным вниманием среди оппозиционеров.

На протяжении 1927 года и снова в 1928 году децисты неоднократно направляли свою критику в первую очередь против Сталина, а не против бухаринцев, которые были в центре критики Троцкого и Объединенной оппозиции. Децисты утверждали в своей платформе, которая распространялась под заголовком “Под знамя Ленина”, что уже в течение нескольких лет реальная политическая власть находилась в руках Секретариата ЦК и Сталина. «Партийные массы» контролировались партийными комитетами, которые, в свою очередь, находились в руках секретарей, фактически назначаемых сверху. Аналогичный процесс происходил и в «высшем партийном исполнительном органе, Центральном комитете. Начиная с 1923 года, фактическое руководство партией постепенно переходит из рук Политбюро в руки Секретариата во главе с генсеком тов. Сталиным».

В марте 1927 года Сталин сделал очень необычное для него открытое заявление об усиливающемся наступлении на советских рабочих (его аналогичное заявление на пленуме ЦК в июле 1928 года не будет опубликовано еще в течение двадцати лет). На 5-й конференции комсомола в речи о «рационализации» Сталин утверждал, что  «ни один крупный шаг в нашей стране не был сделан без определенных жертв со стороны отдельных групп рабочего класса в интересах всего рабочего класса нашей страны». Поэтому он утверждал, что «мы не должны останавливаться перед небольшими жертвами в интересах рабочего класса». Децисты, в отличие от Троцкого и Объединенной оппозиции, открыто бросили вызов этому призыву к жертвам со стороны рабочих. «Только человек, ослепленный властью, уже утративший способность понимать рабочих, может говорить так», — заявили они в своей платформе. Децисты утверждали, что «под видом борьбы с «отдельными группами рабочего класса» Сталин ведет борьбу «против рабочего класса в целом, опираясь на непролетарские классы».

В 1927 году децисты продолжали утверждать, что между Сталиным и Бухариным не было существенных различий в аграрной политике. Хотя они цитировали знаменитое заявление Бухарина 1925 года о том, что «мы должны сказать всему крестьянству, всем его слоям: обогащайтесь, накапливайте, развивайте свои хозяйства», децисты настаивали, что «было бы неверно считать, что сталинская группа в вопросах деревенской политики занимает какую-то принципиально иную, ’’левую” позицию, в противоположность откровенно правой позиции Смирнова, Калинина, Каминского». Для децистов решающее значение имела «господствующая сталинская группа» и использование ею репрессий. Они утверждали, что Сталин «прибег к явно фашистским методам борьбы, к формальному запрету дискуссий, исключению из партии, угрозам увольнения с работы и прямому преследованию». В этом вопросе они резко расходились с Объединенной оппозицией. В своей платформе они утверждали, что «вместо того, чтобы показать партии, что главным оплотом правой опасности является сталинская группа и подчиненный ей партийный аппарат» (что было позицией всей оппозиции до дискуссии 1926 года), оппозиция Зиновьева-Троцкого «неоднократно ориентировала партию на то, что сталинская группа может сама начать бороться с правой опасностью». 

Практически сразу после XV съезда партии в декабре 1927 года несколько тысяч оппозиционеров были сосланы в отдаленные уголки Советского Союза. Троцкий был отправлен за 4000 километров в Алма-Ату в Казахстане: ГПУ сообщило, что его пришлось «увезти силой», а в Москве его провожала толпа из 3000 человек с криками «Долой жандармов!», « Долой термидорианцев!» и «Долой фашистов!». До октября режим слежки за  ним в Алма-Ате был относительно снисходительным: Троцкий охотился, снимал дачу с яблоневым садом, ежедневно получал мешки с почтой и даже сумел наладить собственную почтовую связь из Москвы. Троцкисты и децисты были разбросаны по всему Советскому Союзу: Христиан Раковский в Барнауле; Евгений Преображенский в Сибири; Карл Радек в Тобольске, лидер децистов Тимофей Сапронов на Крайнем Севере в Шенкурске. Для Троцкого необходимость реформ внутри режима была первостепенной задачей на протяжении всего 1928 года, и он противопоставлял ее тому, что он считал ультралевыми призывами децистов к революции. В «Обращении ссыльных» в январе троцкисты категорически отрицали, что они стремились «создать вторую партию», — обвинение, которое партийные лидеры неоднократно выдвигали против них, хотя отчеты ОГПУ Сталину показывают, что они — лидеры — при этом понимали, что это не соответствует действительности. Несмотря на политические разногласия с Троцким, Сапронов пытался поддерживать с ним нормальные отношения, отправив ему поздравление с Первомаем из Шенкурска.

Чтобы понять огромные изменения, произошедшие в 1928 году, нам необходимо кратко рассмотреть корни кризиса. Экономическая катастрофа конца 1927 года потрясла советское общество и стала центральной темой дискуссий во всех кругах, хотя материалы обсуждений в советском руководстве были недоступны для членов партии и советских граждан. В 1923 году подобный кризис — «кризис ножниц», как называл его в то время Троцкий, — привел к тому, что растущие цены на производившиеся в недостаточном количестве промышленные товары все больше расходились с низкими ценами на сельскохозяйственную продукцию. К концу 1923 года цены на сельскохозяйственную продукцию составляли лишь 89% от довоенного уровня, в то время как цены на промышленные товары были почти в три раза выше довоенного уровня. Это означало, что доходы крестьян упали, и им стало трудно покупать промышленные товары: многие перестали продавать свою продукцию и вернулись к натуральному хозяйству. В 1927 году тоже наступил кризис, и к концу лета во многих городах появились очереди за продуктами, поскольку крестьяне, неспособные покупать вновь подорожавшие промтовары, начали сокращать свою товарную продукцию. Советские лидеры утверждали, что опасения населения преувеличены, но за последние два месяца года товарная продукция сократилась вдвое по сравнению с предыдущим годом — катастрофа, усугубленная неурожаем озимой пшеницы на Украине.

Кризис был настолько серьезным, что в январе 1928 года Сталин и его окружение предприняли беспрецедентный шаг, лично отправившись на Урал и в Сибирь на три недели, чтобы запугать местных лидеров и провести «чрезвычайные меры» по закупкам на «зерновом фронте». Члены Центрального комитета и 30 000 преданных ему партийных активистов разъехались по всему Советскому Союзу, вооруженные полномочиями формировать тройки по закупке зерна (комитеты из трех человек), чистить непокорные организации, арестовывать крестьян и конфисковывать имущество «спекулянтов» за умышленное уклонение от продажи зерна.

Суровые меры, принятые в начале 1928 года и направленные якобы против «кулаков» (более зажиточных крестьян), сильнее всего ударили по средним крестьянам. Как показал Моше Левин, более зажиточные крестьяне в основном продавали свое зерно по более низким ценам, принимая на себя убытки, в то время как средние крестьяне держались в надежде на более высокие цены. В Сибири Сталин резко критиковал местных чиновников как агентов «кулаков», но Левин показал (и практически все современные историки Советского Союза с этим согласны), что эта политика была направлена против всего крестьянства. «Кулаки» не были классом в марксистском понимании и не отличались значительно от других сельских жителей. Только один процент крестьян нанимал более одного рабочего, а более обеспеченные крестьяне зарабатывали всего в пять раз больше, чем самые бедные. Вместо того чтобы выражать враждебность по отношению к немного более зажиточным крестьянам, другие сельские жители были довольны тем, что те были готовы нанимать их или одалживать им деньги в то время, когда советское государство не могло этого сделать. В. П. Данилов отметил, что согласно советской переписи 1927 года средний размер земельного надела «кулаков» без учета арендуемой земли был всего в четыре раза больше, чем у бедных крестьян. Масштабы сопротивления крестьян сталинской кампании были огромны: в 1928 году произошло более 700 массовых восстаний. Позже, во время коллективизации и раскулачивания, крестьянки неоднократно помогали организовывать коллективное сопротивление миллионов людей, в тысячах деревень. Как впервые предположил Э. Х. Карр, «классовый анализ больше не определял политику»: скорее, политика определяла, «какая форма классового анализа была уместна в данной ситуации».

Абсурдность антикулацкой политики режима только усугубилась в течение следующих двух лет. Архивные исследования Линн Виолы доказали, что целые деревни неоднократно проявляли солидарность перед лицом государственного наступления: «У нас здесь нет кулаков» стало «фактическим рефреном конца 1920-х годов, неявной защитой всей деревни». Более зажиточные крестьяне понимали последствия «антикулацких» действий и риторики режима и часто бежали в города или намеренно снижали свой финансовый статус, чтобы избежать репрессий со стороны государства — в том числе миллион человек только в РСФСР. Постановлением Политбюро от января 1930 года были установлены региональные планы по раскулачиванию для высшей категории — тех, кого отправляли в концентрационные лагеря, в том числе 15 000 человек для Украины. Накануне жестокой кампании по раскулачиванию 1930 года глава правительства РСФСР Сергей Сырцов признал, что некоторые местные чиновники утверждали, что если не будет найдено достаточно кулаков, «мы получим их путем назначения». Иногда крестьяне сами выдвигали кандидатов, проводя жеребьевку, чтобы выполнить установленную режимом развёрстку по кулакам. В отчете ОГПУ от марта 1930 года признавалось, что средние крестьяне, бедные крестьяне, безземельные батраки, семьи красных партизан и солдат Красной Армии были сосланы и что такие случаи «происходили почти повсеместно…».

«Чрезвычайные меры» начала 1928 года вызвали совершенно разные реакции у Троцкого и лидера децистов Сапронова. В циркулярном письме своим сторонникам от 9 мая 1928 года Троцкий затронул вопрос о поддержке официального поворота Сталина и о том, готова ли оппозиция поддержать его. «Мы готовы, безоговорочно, всеми силами и средствами», – писал он. Он утверждал, что, хотя оппозиционеры сохранят свою независимость, этот поворот увеличит возможность реформирования партии «без больших потрясений» и что они будут содействовать этому процессу «полностью и в меру своих возможностей». Сапронов  же написал из Шенкурска троцкисту Нечаеву, что из полученных им писем следует, что «мы единодушно выступаем против “левого поворота”».

В «Итогах июльского пленума» Н. Баскаков утверждал, что троцкисты неправомерно охарактеризовали сдвиг Сталина как «левый». Это был лишь «псевдолевый» маневр, который не давал «пролетарской части партии никаких оснований для переоценки чего бы то ни было». Через три месяца стало ясно, что «рабоче-крестьянский союз распался, а среди рабочих и крестьян усилились антисоветские настроения, которые в некоторых местах угрожали перерасти в восстание». По мнению Баскакова, «маневры сверху» и «реформистские компромиссы» были недостаточны, чтобы остановить или даже замедлить дальнейшее сползание: единственным решением была «мощная волна массовых протестов рабочего класса». Он настаивал, что июльский пленум ознаменовал «новую стадию капитуляции ЦК перед кулаками, более решительную и оппортунистическую, чем в четырехлетний период до XV съезда партии». Борьба за зерно «выявила беспрецедентный упадок и классовую дегенерацию партийного и советского аппарата». Хотя его аргументы не были столь крайними, как взгляды Троцкого на «кулаков», он все же утверждал, что кулаки будут «еще более нагло сопротивляться попыткам партии проводить классовую политику в сельской местности в области земельной реформы и налогообложения».

Заявление Пролетарской оппозиции (децистов) «Лицом к кулакам, спиной к рабочим» также было сосредоточено на сталинских лидерах. В нем отмечалось, что кулакам повысили цены на закупку зерна, в то время как «декреты, касающиеся бедных, не выполняются». Оно цитировало отчет Рабкрина в «Правде», который показывал, что вместо 38% бедных крестьян, которых предполагалось освободить от налогов в Московской области, только 23% были освобождены, а в некоторых деревнях этот показатель составлял всего 15%. Сталинское руководство было «политическими интриганами», потому что они «били правых», в то же время сами «проводили их линию». Призывая других рабочих «присоединиться к сопротивлению», они заявили, что «только организация и единство рабочего класса могут отразить постоянно растущее давление».

Пленум ЦК в апреле подтвердил «чрезвычайные меры» и санкционировал усиление давления на крестьян в ходе хлебозаготовок. К лету между двумя группами партийного руководства назрела конфронтация. Несмотря на публичную демонстрацию единства на июльском пленуме ЦК, раскол между Сталиным и его соратниками, с одной стороны, и бухаринцами, с другой, достиг критической точки — и подробности этого в конце концов дошли до Троцкого. 11 июля Бухарин тайно встретился с бывшим союзником Троцкого Каменевым: позже он встретился с московскими троцкистами, которые передали рассказ Каменева Троцкому в Алма-Ате.

Даже по сокращенному устному отчету о пленуме (ни одна из речей не была опубликована в то время) видно, что Бухарин ясно понимал — гораздо лучше, чем Троцкий, — в каком направлении движется Сталин: к все более жестокой и длительной борьбе не с кулаками, а со всем советским крестьянством. Сталин утверждал на пленуме, что для развития промышленности необходима «дань» с крестьянства. Бухарин сказал Каменеву, что его политика приведет к «катастрофе» и гражданской войне с крестьянами, что Сталину придется «утопить восстания в крови». Хотя сталинская группа обвиняла бухаринцев в «защите кулаков и нэпманов» (как и троцкисты), за закрытыми дверями они признавали еще более серьезные проблемы. Микоян признал, что кризис «ножниц» продлится долго, что «ножницы не могут быть закрыты». Молотов утверждал, что «средние крестьяне стали сильными», а Сталин высмеял Томского за предложение уступок средним крестьянам. «А что, если средние крестьяне потребуют уступок в отношении монополии на внешнюю торговлю или крестьянского союза? Там тоже уступки?»

В течение 1928 года и в последующие годы Троцкий считал бухаринцев (якобы сторонников «кулаков») главной угрозой в партии. Критикуя редакционную статью в «Правде» от 15 февраля, он одобрил их позицию по нескольким ключевым вопросам. В редакционной статье признавалось «отставание промышленности» и «крайняя опасность кулаков», хотя решение Троцкого заключалось в том, чтобы перенаправить на промышленность «то, что досталось кулакам», для ускорения «как легкой, так и тяжелой промышленности». Несмотря на разногласия оппозиции с «центристскими» сталинистами, которые «все еще располагают аппаратом», ее задачей оставалось «поддерживать каждый шаг влево, даже самый нерешительный». Во время июльского пленума ЦК Рыков, Бухарин и другие лидеры так называемого «правого крыла» выступали за продолжение новой экономической политики и менее конфронтационный подход к крестьянству. Сталин тактично пошел на уступки, чтобы создать видимость единства партии и укрепить лояльные ему силы для последующих атак на сторонников Бухарина. Бухарин, как описано в отчете Каменева о его краткой встрече с ним, понимал последствия закулисных маневров Сталина, направленных на то, чтобы заставить ленинградскую организацию встать на его сторону и переманить лидеров Политбюро, на которых рассчитывал Бухарин. По словам Каменева, Бухарин выглядел как человек, «который знает, что он обречен», и предупредил Каменева, что Сталин превратит Советский Союз в «полицейское государство». Во время пленума Сталин отказался от использования «чрезвычайных мер» в качестве постоянной политики, приостановил принудительные реквизиции и согласился повысить цены на зерно для крестьян. Троцкий неверно истолковал махинации Сталина, заявив, что так называемые «правые» вышли «полностью победителями из своей первой стычки с центром после четырех или пяти месяцев “левой” политики».

Для Троцкого бухаринцы представляли «правую опасность» в отношении термидора и, возможно, контрреволюции, даже если они сами этого не осознавали. Возможно, это объясняет, почему Троцкий нашел так мало их высказываний, которые можно было бы процитировать в доказательство этого обвинения. «Мы не имеем в виду, что каждый, кто продвигает эту политику, сознательно стремится дойти до термидора. Нет, термидорианцы, и тем более полу термидорианцы, никогда не отличались широким историческим сознанием». Для Троцкого «правая опасность» была «не столько опасностью открытой, полномасштабной буржуазной контрреволюции, сколько термидора, то есть частичного контрреволюционного сдвига или потрясения», которое могло длиться в течение длительного периода. Хотя сталинцы контролировали партийный аппарат (как признавал Троцкий), он утверждал, что реформа этого аппарата возможна, хотя на протяжении 1928 года он не смог предложить ничего конкретного о том, как можно было бы осуществить реформы, предлагаемые оппозицией. В переписке с Бородаем, которую мы рассмотрим позже, именно эта возможность реформы лежала в основе его вывода о том, что советская власть оставалась незыблемой. Но для Троцкого последствия были огромны: победа «правых» стала бы «частичным контрреволюционным сдвигом», так что возвращение «от термидора к диктатуре пролетариата могло бы быть осуществлено только через новую революцию». Таким образом, Троцкий основывал весь свой анализ возможности реформ на том, кто выиграет борьбу за лидерство, и победа Сталина была бы гораздо лучшим исходом, сохраняющим надежду на реформы.

Рост боевого настроя рабочих в конце 1928 года помогает нам понять призывы к сотрудничеству и даже единству между рядовыми троцкистами и децистами. Совершенно секретные отчеты Сталину включают сотни страниц, на которых были задокументированы протесты по всему Советскому Союзу. К осени 1928 года, как заключает Владимир Бровкин, «температура разочарования на фабриках и заводах поднялась, готовая выйти из-под контроля». Эта возобновившаяся радикализация рабочих варьировалась от тлеющего гнева среди относительно привилегированных металлистов в советской столице до более организованного и в конечном итоге открытого восстания текстильщиков Иванова.

Недовольство было широким и среди рабочих московского завода «Серп и Молот». На собрании по набору новых членов в сентябре один рабочий заявил: «Я не вступлю в партию, потому что коммунисты — это растратчики и воры». На другом собрании одна рабочая спросила: «Партия что, исправительное учреждение? Почему вы принимаете всякую дрянь и держите тех, кто делает гадкие вещи?» Репутация партии на огромном заводе «Молот и серп» была настолько плоха, что даже заводская газета признала, что «существует недоверие к кампании самокритики» и «явное антипартийное настроение в результате усиления рабочего дня и «сельской политики» режима. В книге «Почему мы не вступаем в партию» рабочие «Серпа и молота» жаловались, что «мы не хотим голосовать за то, что заранее определено»; один из них жаловался, что «вместо того, чтобы объяснять, члены партии предпочитают ругать», а другой протестовал, что секретарь ячейки оклеветал его оппонентов, обвинив их в «белогвардейских взглядах». Три женщины объяснили, что они отказались вступать в партию, «потому что у нас языки целые» и «только тех, кто заранее проглотил половину своего языка, принимают с распростертыми объятиями». Другие работницы фабрики жаловались на сексуальные домогательства со стороны членов партии и даже сообщили об убийстве одной женщины. Репутация партии была настолько испорчена, что в Международный женский день в 1928 году женщины прервали доклад мужчины-докладчика и были силой удалены из зала.

Кампания самокритики Сталина 1928 года была одной из многих уловок режима, инициированных для отвлечения внимания от усиления эксплуатации советских рабочих. Глава Центральной контрольной комиссии партии признал манипулятивный характер кампании 1928 года, заявив, что лучше «отпустить вожжи», позволив «рабочим критиковать нас», чем дать рабочим возможность действовать самостоятельно. Как показывают отчеты ОГПУ со всего Советского Союза, рабочие «Серпа и молота» также сочувствовали бедственному положению крестьянства. В анонимной записке, адресованной оратору на общем собрании, говорилось: «Все, что мы слышим от вас, — это то, что в деревне есть кулаки… Если вы осмотрите деревни, а затем оцените свои владения, цифры покажут, кто является кулаком». В других записках спрашивалось, почему правительство по-прежнему экспортирует зерно во время зернового кризиса, а в одной из них спрашивалось, «будет ли зерно снова отбираться у крестьян силой?».

Запугивание со стороны закоренелых сторонников партии было характерной чертой политических дискуссий 1927 года с оппозиционерами, которых регулярно освистывали и заглушали криками. Такая тактика продолжалась и в 1928 году, являясь эффективным оружием сторонников режима. Иногда рабочие были настолько возмущены жесткой политикой партии, что открыто выражали свое недовольство. В феврале 1928 года рабочие болтового цеха объявили забастовку из-за двадцатипроцентного сокращения заработной платы. На внеочередном собрании после забастовки секретарь партии на заводе написал резолюцию, осуждающую забастовку, но его предложение не «получило ни одного голоса», в то время как «рабочие, выступившие с речью, обвинили в забастовке заводской комитет и администрацию» и утверждали, что их забастовка была оправданной.

Газета завода признала, что страх репрессий заставил многих рабочих воздерживаться от открытых высказываний на собраниях. Однако на собрании по коллективному договору в декабре многие все же высказались: несколько рабочих утверждали, что экономия на производстве «вынимается из карманов рабочих», а член партии был отчитан за жалобу, что «они выжимают и угнетают нас и высасывают из нас всю кровь». На декабрьском собрании делегатов всего завода один из сторонников партии попытался прекратить обсуждение вопроса о повышении заработной платы, заявив, что «неправильно» «поднимать вопрос о повышении заработной платы… Мы должны повысить производительность, и таким образом мы снизим производственные затраты». Его утверждение, что обсуждение заработной платы поднимается оппозиционерами «с целью сорвать наш коллективный договор», было немедленно опровергнуто следующим оратором: этот вопрос был поднят из-за «разногласий» между цехами по поводу заработной платы и квалификационных категорий.

Мы должны помнить, что речь идет о советской столице, и недовольство металлургов, привилегированных с экономической и политической точек зрения, было нижней границей гнева рабочих. На другом конце спектра эпицентром сопротивления рабочих сталинизму были текстильщики в целом, и в частности — ивановские. Их труд оплачивался хуже, был более интенсивным, но при этом организованы они были лучше; в 1928 году там бастовали более 15 000 текстильщиков, что было самым высоким показателем забастовок в любой советской отрасли. Книга Джеффри Россмана «Сопротивление рабочих при Сталине» посвященная текстильным рабочим Иваново, показывает, что интенсификация труда при почти голодных зарплатах привела к серии массовых восстаний рабочих в городе. Мы также видим, что некоторые рядовые троцкисты либо никогда не получали обещания Раковского не проводить забастовок (которое мы приведем ниже), либо решили игнорировать его, неоднократно выступая на стороне своих товарищей по работе против наступления государства.

Троцкисты были частью более широкой среды, которая помогала формировать сопротивление среди текстильных рабочих и участвовала в более позднем восстании, потрясшем режим в 1932 году. Текстильные рабочие были в центре забастовочного движения 1925 года, и в 1928 году вышли — в количестве 15 тысяч человек — снова, став самым боевым сектором сопротивления среди всех отраслей промышленности. Интенсификация производственного процесса при одновременном предоставлении лишь полуголодных пайков и более низкой заработной платы настраивали рабочих воинственно, и троцкисты неоднократно появлялись в составе этого сопротивления. В декабре 1927 года — в том же месяце, когда троцкисты были исключены из партии, — делегаты текстильной конференции хвалили Троцкого за его предвидение, что семичасовой рабочий день позволит руководству «навалить на рабочих дополнительную работу». В отчете Всесоюзного профсоюза текстильщиков от марта 1929 года отмечалось растущее недовольство рабочих, поскольку в 1928 году увеличились масштабы и интенсивность забастовок, а агитация против политики режима стала обычным явлением на производстве. В отчете пять рабочих упоминались по имени, в том числе троцкист из Московской области, который пользовался «большой популярностью среди рабочих». В 1930 году на Лужской прядильной фабрике троцкисты раздавали листовки с лозунгом: «Мы не можем молчать, пока они эксплуатируют нас, пока они не дают нам куска хлеба, пока наши заработки падают с каждым днем». В призыве делался вывод: «Мы не должны этого допускать, а должны коллективно сказать: дайте нам хлеб, свободную торговлю, снижение цен и повышение заработной платы! За это боролся Троцкий — и за это его беззастенчиво изгнали из партии». ОГПУ с тревогой отмечало, что «многие рабочие цитировали эти листовки», и делало вывод, что «Троцкий действительно был прав в своей борьбе с партией». В листовке, распространенной в 1931 году на заводе Кинешмы, провозглашалось: «Наши правители Советского Союза слабее буржуазии… Долой советских правителей! Да здравствует троцкизм! Да здравствует ленинизм и ленинский путь!» Зимой 1931–1932 годов резкое сокращение продовольственных пайков, рост прогулов и заболеваемости заставили местных чиновников обратиться к центру с просьбой улучшить снабжение, поскольку «антисоветские и троцкистские элементы» использовали ухудшение ситуации «против партии и государства». В отчете о восстании в Тейково в 1932 году говорилось, что в результате задержек с разъяснением новой системы нормирования и недостатков в работе снабженческих агентств «среди определенной части рабочих возникли нездоровые настроения», которые «использовали троцкисты и классово чуждые элементы, которым удалось подчинить своему влиянию значительные группы отсталых рабочих и организовать забастовку против партийных и советских организаций».

Троцкий не упомянул о возобновлении радикализации рабочих, несмотря на сообщения, которые свидетельствовали об обратном. В июньском письме Троцкому из Москвы говорилось, что «настроение масс в связи с коллективными договорами явно враждебное… по отношению к официальным профсоюзным организациям — презрительно враждебное… По всем вопросам… рабочие обращаются непосредственно к секретарю партийной ячейки, заявляя, что хотят иметь дело непосредственно с боссом, а не с посредником». В отчете отмечалось, что рабочие были «очень заинтересованы в оппозиции», и только три десятка из них капитулировали. Однако даже в октябре 1928 года Троцкий продолжал говорить о «нынешней пассивности масс…».

К концу лета появились новые призывы к объединению троцкистов и децистов. Письмо Сапронова от 5 августа троцкистскому оппозиционеру Нечаеву свидетельствует о значительной поддержке объединения со стороны троцкистов. Нечаев заявил, что «можно и нужно говорить об объединении», на что Сапронов ответил: «Ваша позиция, хотя и разделяется большим числом товарищей в вашей группе, пока не является идеологически доминирующей». Сапронов сказал, что он часто получал подобные письма от членов группы, и один из товарищей выразил поддержку совместному заявлению на съезде Коминтерна (июль и август): «Нам нужно больше организации и совместных действий». Сапронов ответил: «Совместное заявление — это начало единства, которого, по-видимому, не хотят ваши лидеры».

Лидер децистов В. М. Смирнов и Троцкий каждый по отдельности пытались убедить своих сторонников не объединяться с другой группой. Смирнов разделял непримиримое отношение Троцкого к объединению: в письме от 14 августа своим товарищам-децистам он утверждал, что «объединение с этой тенденцией бесполезно и вредно». Как и Троцкий, он признавал, что среди троцкистов были «хорошие ребята», которые иногда «попадали в их сети, и их нужно было вытаскивать из этого болота», но не путем «уступок настроениям и взглядам этого болота, а путем решительного осуждения этих взглядов». Для Смирнова реформаторская стратегия троцкистов подрывала более боевой подход. «Они готовы сделать массы орудием своей пресловутой реформы, но до смерти боятся настоящей классовой борьбы, справедливо опасаясь, что они переступят свои двусмысленные “руководящие принципы”». 30 августа Троцкий написал, что «Смирнов и другие яростно критикуют наш “капитулянтский подход”… необходимо занять по отношению к ним четкую позицию».

12 октября воронежская колония троцкистских ссыльных ответила на письмо Сапронова, приводя выдержки из него. Поразительно, что, несмотря на резкие слова в адрес обоих лидеров децистов, в письме подчеркивалась возможность сотрудничества из-за «большой опасности», вызванной «трусливой капитуляцией высших органов партии и советской власти перед капиталистическими силами». Это означало, что главной задачей оппозиционных сил было свести взаимные и уже не актуальные политические счеты прошлого ради «революционного дела будущего». Они критиковали Сапронова за его обвинение в том, что оппозиция игнорирует «рабочий вопрос», и утверждали, что он прибегает к методам полемики, которые «часто используются Гардой Бухарина и лояльным сталинским аппаратом». Смирнов, в частности, зашел так далеко, что «особо озабочен разжиганием и обострением ненужной борьбы». Его обычная «демагогия, клевета, мошенничество, грубая фальсификация, пустые напыщенные крики и чистая истерика» предоставили достаточно неопровержимых доказательств «для поддержания отдельного существования». Хотя они упомянули о своей давней поддержке «глубокой партийной реформы как необходимого условия для реформы советского государства», это не было их основным акцентом. Они даже «зашли так далеко, что утверждали, что партийное руководство фактически пересекает фатальные исторические границы, и путь внутрипартийной реформы становится все менее вероятным» — замечательное признание, учитывая, что это был главный вопрос, который вызвал разрыв между двумя группами. Любопытно, что они процитировали провокационное заявление Троцкого о том, что «победа правого крыла над диктатурой пролетариата больше не будет достигнута только методами партийной реформы». Хотя эта стратегия реформ в противовес революционной программе децистов оставалась основным вопросом, разделявшим две группы, они, тем не менее, завершили свой призыв призывом к единству, заявив: «Мы считаем, что у нас нет непримиримых принципиальных разногласий, и давайте больше не будем их придумывать. Хватит ссориться. Время настойчиво требует революционного единства, большевистской решимости».

Волна сопротивления рабочих подстегнула эти призывы к единству. В статье о бонапартизме, опубликованной 21 октября, Троцкий признал, что среди его сторонников некоторые считали децистов «довольно хорошими ребятами», но утверждал, что их стратегической целью должно быть «извлечение из их рядов лучших элементов с помощью их же документов» (здесь он имел в виду, в частности, сочинения В. Смирнова). На следующий день Троцкий снова признал, что некоторые из его сторонников «выступали не только за совместную работу с демократическими централистами, но даже за полное слияние». Исаак Дойчер представил интересный взгляд разрыв между поколениями, который сложился среди сторонников Троцкого и имел далеко идущие политические последствия. К весне 1928 года «в колониях сформировались два различных течения». Более консервативные «примирители» не собирались сдаваться Сталину, «но они хотели, чтобы оппозиция смягчила свою враждебность по отношению к его фракции и подготовилась к достойному примирению с ней на основе левого курса». Хотя Дойчер признает, что «было практически невозможно разобраться в их мотивах», в основном это были люди старшего поколения, для которых «ностальгия по старой партии была чрезвычайно сильна». Они также были более консервативными, поскольку были «просвещенными бюрократами, экономистами и администраторами, которые были более заинтересованы в программе оппозиции по индустриализации и экономическому планированию, чем в ее требованиях внутренней партийной свободы и пролетарской демократии». Волна за волной эти более консервативные пожилые люди капитулировали перед сталинизмом.

«Непримиримые троцкисты» же были в основном молодыми людьми, для которых «исключение из партии было не столь серьезным потрясением, как для их старших товарищей». Оппозиция привлекала их политически — своим призывом к пролетарской демократии. Они были ярыми противниками бюрократии и решительными антисталинистами. Более радикальные представители этой группы, по мнению Дойчера, «обнаружили, что у них много общего» с децистами. Важно, что Дойчер утверждает, что после изменения официальной политики партии на июльском пленуме ЦК более радикальные троцкисты заняли верх в «почти всех оппозиционных центрах».

К октябрю 1928 года отношение ГПУ к политическим изгнанникам стало заметно более жестким — предположительно, по приказу Сталина. Это было зловещим знаком, поскольку Сталин больше не опасался каких-либо последствий, связанных с жестким обращением с оппозицией. Этот поворот свидетельствовал о растущей уверенности Сталина в политическом уничтожении обеих групп своих противников. Троцкий перестал получать письма от друзей и сторонников: по словам его сына Льва Седова, они были «под почтовой блокадой». Секретная переписка между Алма-Атой и Москвой исчезла без следа. ГПУ усилило репрессии против более радикальных троцкистов и децистов.

В книге «Безоружный пророк» Исаак Дойчер описывает, как в условиях усиления репрессий оппозиционеры связались с недовольными на фабриках в последние месяцы 1928 года. От 6000 до 8000 левых оппозиционеров были заключены в тюрьмы и депортированы: в основном это были молодые активисты, которые предпочли тюрьму и ссылку капитуляции. Их смелость подпитывалась растущим недовольством советского рабочего класса. О недовольстве рабочих писала даже «Правда»: она опубликовала репортаж о широко распространенных злоупотреблениях мастеров на Смоленском деревообрабатывающем заводе, включая взяточничество и сексуальные домогательства. Активист децистов оспорил приведенное в репортаже утверждение, что такие злоупотребления были «неслыханными», настаивая, что рост злоупотреблений со стороны руководства можно «встретить в той или иной форме, в той или иной степени на любом заводе, на любом предприятии». Рабочие высмеяли так называемый «левый курс» режима и лозунг «самокритики», которые «не смогли остановить рост недовольства». Оппозиционеры из «Серпа и молота» «очень энергично» высказывались в ходе кампании по заключению коллективного договора, и один из сторонников партии признал, что существует «большая группа оппозиционеров». Несмотря на усиление репрессий со стороны государства, в партийных отчетах в начале 1929 года отмечалось, что «в последнее время оппозиция развила свою работу до создания ячеек» в различных цехах и даже организовала собственное собрание в декабре 1928 года. Изабель Лонге показала, что поддержка оппозиции была настолько широко распространена в Москве, что даже беспартийные рабочие распространили десятки тысяч листовок против депортации оппозиционеров, за повышение заработной платы в коллективных договорах и за поддержку других бастующих рабочих в Москве — деятельность, которая прямо противоречила официальной политике лидеров оппозиции.

Троцкий и его ближайший соратник ХХристиан Раковский, сосланный в Астрахань, в значительной степени упустили из виду эту растущую радикализацию, несмотря на сообщения о хорошем восприятии оппозиционных агитаторов со стороны рабочими . В октябре Троцкий продолжал говорить о «пассивности масс», которую он объяснял «неудачей старых методов», которые «разочаровали их, а новые еще не найдены». Раковский был еще более пессимистичен в отношении боеспособности советских рабочих. В письме Николаю Валентинову от августа 1928 года Раковский заявил, что оппозиция была права, «забив тревогу по поводу ужасного упадка активности рабочего класса и его растущего безразличия к судьбе диктатуры пролетариата и советского государства». По мнению Раковского, «поток» публичных скандалов был прямым результатом «пассивности масс (пассивности, которая была еще больше среди коммунистических масс, чем среди беспартийных масс) по отношению к беспрецедентным проявлениям деспотизма, которые возникли». К ноябрю, по-видимому, Троцкий получил достаточно отчетов от оппозиционеров на заводах, чтобы, несмотря на блокаду почты, с опозданием изменить свою позицию по поводу радикализации рабочих, которую децисты, в том числе Бородай, давно отмечали. «Некоторые симптомы уже налицо», такие, как попытка Сталина увести  активность рабочих в сторону «самокритики», что свидетельствовало о том, что «политическое возрождение уже началось».

К концу 1928 года Троцкий также начал уделять гораздо больше внимания децистам. Игнорировав их до сих пор, он упомянул их восемь раз в своих работах конца 1928 года, уделив децистам за несколько месяцев больше внимания, чем советскому рабочему классу за весь год. 22 октября Троцкий признал, что демократические централисты «сейчас вышли на повестку дня во всех колониях изгнанников». «То же самое» отмечалось в отношении избежавших заключения децистов Москвы, Харькова и других городов. «Мы отвоюем рабочих у них с помощью, с одной стороны, смелой и решительной политики по наиболее важным вопросам, а с другой — кампании разъяснения».

Обмен мнениями между Троцким и рабочим децистом Бородаем давно привлекает внимание социалистических критиков позиции Троцкого. Учитывая, что это происходило в контексте, когда члены обеих групп призывали к единству, ответ Троцкого теперь можно также истолковать как попытку отделить троцкистов от децистов. В письме Бородая содержался комментарий о возросшей восприимчивости к взглядам оппозиции: «Мы наблюдаем, что в нижних слоях партии, а именно в ее рабочей части, а также среди широких слоев беспартийных трудящихся масс растет симпатия и поддержка взглядов оппозиции. Они реальны. У них есть корни в массах, в рабочем классе». Вежливый тон Бородая (чье письмо впервые переведено на английский язык нашей рабочей группой) и его «товарищеская волна дискуссий» с сторонниками Троцкого не нашли отклика у самого Троцкого. Он обвинил Бородая в непонимании диалектики и неоднократно жаловался, что Бородай некорректно формулирует свои вопросы: «Вы задаете пятый вопрос так же неточно, как и первые четыре…».

Троцкий был особенно раздражен листовкой харьковских децистов, в которой утверждалось, что Октябрьская революция и диктатура пролетариата уже ликвидированы. Это утверждение было «явно ложным», и этим был нанесен «большой вред оппозиции», ответил он. Он также заявил, что комментарии В. Смирнова «звучат так, как будто они были специально рассчитаны на то, чтобы предотвратить сближение и любой ценой сохранить отдельную группу».

Троцкий также особо возмутился четвертым вопросом Бородая: «Вы, таким образом, ставите в кавычки “левый курс” и “сдвиг”, которые вы когда-то предлагали поддерживать всеми силами и всеми средствами?» Троцкий прекрасно понимал этот вопрос, но решил сплотить своих сторонников с помощью возмущения: «Это откровенная ложь с вашей стороны. Никогда и нигде я не говорил о левом курсе. Я говорил о “сдвиге” и “левом зигзаге”. Затем он ответил на суть письма Бородая: «Серьезный и умный оппозиционер скажет в любой рабочей ячейке, на любом рабочем собрании: “Мы призваны бороться с правым крылом — это замечательно. Мы давно призывали вас к этому”». Здесь Троцкий подразумевает, что заключенные рабочие-децисты , такие как Бородай, не были ни серьезными, ни умными, поскольку сосредоточили огонь своей критики на Сталине.

Пять вопросов Бородая были посвящены одной и той же общей теме: природе режима, его репрессиях, партийному аппарату и тому, существует ли еще диктатура рабочего класса. Деградировала ли партия? Существует ли еще диктатура рабочего класса? Является ли дегенерация советского аппарата и советской власти фактом? Можно ли еще питать иллюзии по поводу того, что сталинисты по-прежнему способны защищать интересы революции и интересы рабочего класса? Кто может гарантировать, что завтра они не умоют руки в крови большевиков? Бородай закончил свое письмо, заявив, что вопросы, «которые я поставил перед вами, я думаю, что если не сегодня, то завтра, рабочий класс поставит их перед нами прямо, и мы должны быть в состоянии на них ответить».

Метод Троцкого в отношении реформ — в отличие от вопроса о том, возможны ли такие реформы, — убедителен и последователен, хотя и полностью противоречит тому, что утверждали его позднейшие последователи. В своем длинном ответе Троцкий ни разу не упоминает национализированную собственность как критерий для оценки режима. Для Троцкого решающим вопросом, о котором он неоднократно заявляет, является то, возможны ли еще реформы в рамках существующих партийных и государственных институтов. «Ускользнула ли власть из рук пролетариата? В определенной степени, в значительной степени, но все еще далеко не окончательно. Что же касается пролетариата, то он может вернуть себе полную власть, обновить бюрократию и поставить ее под свой контроль путем реформы партии и Советов». И снова: «Вопрос, таким образом, сводится к одному и тому же: способно ли пролетарское ядро партии, при поддержке рабочего класса, одержать победу над автократией партийного аппарата, сливающегося с государственным аппаратом? Тот, кто заранее отвечает, что оно неспособно, тем самым говорит не только о необходимости новой партии на новой основе, но и о необходимости второй, новой пролетарской революции». И еще раз: «Способны ли десятки и сотни тысяч рабочих, членов партии и членов Коммунистического союза молодежи, которые в настоящее время активно, полуактивно или пассивно поддерживают сталинистов, исправиться, пробудиться, сплотиться, чтобы “защищать интересы революции и рабочего класса”? На это я отвечаю: да».

С марксистской точки зрения трудно не согласиться с тем, что его акцент на политическом контроле государства действительно был центральным вопросом. До 1933 года Троцкий многократно повторял этот акцент. Так, в работе «Третий Интернационал после Ленина» он утверждал, что «социалистический характер промышленности в решающей мере определяется и обеспечивается ролью партии. Если мы допустим, что эта сеть ослабевает, распадается и разрывается, то становится абсолютно очевидным, что в течение короткого периода от социалистического характера государственной промышленности, транспорта и т. д. ничего не останется». И в аналогичной формулировке в 1931 году Троцкий предположил, что «если мы исходим из неоспоримого факта, что Коммунистическая партия перестала быть партией, то не вынуждены ли мы тем самым прийти к выводу, что в СССР нет диктатуры пролетариата, поскольку она немыслима без правящей пролетарской партии?»

В эссе «Рабочее государство, термидор и бонапартизм» от февраля 1935 года Троцкий с опозданием признал, что «термидор Великой русской революции не перед нами, а уже далеко позади. Термидорианцы могут праздновать примерно десятую годовщину своей победы». Это был главный вопрос, который ранее разделял децистов и троцкистов, и теперь он пришел к тому же выводу, что и децисты в 1926 году. Тем не менее, в той же статье он высмеял децистов за утверждение, что «“термидор — это свершившийся факт!” Приверженцы платформы Левой оппозиции, большевики-ленинцы, категорически отрицали это утверждение. И именно по этому вопросу произошел раскол». Вместо того чтобы признать, что он был неправ, спровоцировав этот раскол, он просто сослался на свое недавно пересмотренное определение рабочего государства: «Прогноз большевиков-ленинцев… полностью подтвердился. Сегодня по этому вопросу не может быть никаких споров. Развитие производительных сил происходило не путем восстановления частной собственности, а на основе социализации, путем планового управления».

Децисты, с другой стороны, правильно поняли все более усиливающееся влияние Сталина на партию и аппарат, но ошибочно связали такой контроль с его меняющейся социальной политикой. Хотя децисты правильно утверждали, что Сталин был лидером термидорианцев, выступавших против партийной демократии, они также продолжали утверждать, что Сталин был лидером «кулацкой демократии» в то время, когда он, по сути, закладывал основу для «уничтожения частного земледелия», как правильно написал Дойчер. Однако между ошибками децистов и оппозиции Троцкого была фундаментальная разница. Децисты позже исправили свой анализ, перейдя к марксистской теории государственного капитализма. Троцкий продолжал уделять внимание Бухарину и так называемым «правым» вместо Сталина в течение многих лет, что привело к его первоначальной поддержке коллективизации. Его неспособность тщательно переработать ошибки в собственном анализе обернулась катастрофой для революционных противников сталинизма.

После депортации Троцкого на Принкипо в Турции, в январе 1929 года, Раковский, как его самый доверенный соратник, стал де-факто лидером ссыльных оппозиционеров. Хотя поддержание связи стало гораздо более трудной задачей, Раковский вместе с М. Окуджавой и Владиславом Коссиором выступили в своем «Заявлении о целях оппозиции», обнаруженном Алексеем Гусевым, с поразительным утверждением об отношении оппозиции к забастовкам. Следует подчеркнуть, что эта статья появилась в «Бюллетене оппозиции» Троцкого, опубликованном в Париже в октябре 1929 года, без критики со стороны Троцкого.

Задача оппозиции состоит в том, чтобы направить требования рабочего класса в русло профсоюзной и партийной законности, отвергая те формы борьбы, которые, как, например, забастовки, наносят ущерб промышленности и государству, а значит, и самим рабочим. Забастовки наносят ущерб промышленности и государству, а значит, и самим рабочим. Ленинская оппозиция должна решительно отразить попытки мелкобуржуазных и даже открыто контрреволюционных элементов использовать недовольство трудящихся масс в своих политических целях.

Раковский, Окуджава и Косиор сформулировали свое обязательство не проводить забастовок в контексте своей стратегии реформ: «Мы выступаем за реформы и решительно против любого авантюризма. Наша позиция не основана на нелепой теории о “природе власти”, которая не дает оснований для надежной реформистской тактики». Но она была также сформулирована в духе лояльности партийной линии: «Поскольку мы можем влиять на беспартийные трудящиеся массы, наш долг — направить их усилия на борьбу с правыми и кулацкими опасностями. За индустриализацию и строительство колхозов!» Таким образом, «долгом каждого сознательного ленинского оппозиционера стало решительно противостоять отклонениям от реформистской линии нашей партии, независимо от того, приводят ли они к капитуляции или уничтожению». Ни авторы этого заявления, ни Троцкий не представили отчет о том, как работала эта реформистская стратегия, хотя авторы признали, что их стратегия была «сложной и ответственной… как хождение по лезвию ножа». Их задача состояла в том, чтобы одновременно «укреплять авторитет советского государства, защищать его от всех явных и скрытых врагов, поддерживать центристское руководство во всех его мерах, направленных на обеспечение безопасности Союза, и в то же время бороться с методами насилия, применяемыми центристским руководством против партии и рабочего класса».

По вопросу организации забастовок в «Платформе левой оппозиции» от сентября 1927 года было включено лишь лаконичное заявление о забастовках, в котором говорилось, что «в государственных отраслях промышленности решение XI съезда партии, предложенное Лениным, остается в силе. Что касается забастовок в концессионных отраслях, то последние должны рассматриваться как частные отрасли». 21 октября в своем единственном заявлении о забастовках в 1928 году Троцкий (как и децисты) указал, что забастовки по-прежнему являются законными, сославшись на «Роль профсоюзов» на XI съезде партии. Хотя забастовки были «крайней мерой», при определенных обстоятельствах они «могут быть партийным долгом» оппозиционеров, когда «все другие средства для достижения реализуемых требований были исчерпаны». Троцкий подчеркивал необходимость использования официальных профсоюзных и партийных каналов. Проблема на практике заключалась в том, что большинство забастовок в конце периода НЭПа были стихийными и обходили официальные каналы — именно из-за враждебности государства к прекращению работы и капитуляции профсоюзных организаций. Нигде Троцкий открыто не призывает рабочих бороться с наступлением государства на рабочий класс, используя их основное оружие, которое сделало российских рабочих самыми боевыми в истории мирового рабочего движения — забастовку.

 

Децистский подход к использованию забастовок как важнейшего оружия защиты советского рабочего класса был совершенно иным. Они изложили свою точку зрения в заявлении от мая 1927 года «Под знаменем Ленина». Они утверждали, что «раньше профсоюз мог по любому конфликту заставить хозяина подчиниться решению арбитражного суда, то теперь хозорган, независимо от согласия профсоюза, может перенести дело в арбитражный суд. В результате такого положения при забастовках обычно избираются нелегальные стачечные комитеты, имеются зачатки нелегальных профсоюзов (напр., кассы взаимопощи)». Рассказывая о забастовочной деятельности в период НЭПа (особенно о волне забастовок 1925 года), они также жаловались, что рабочие «по-прежнему лишены возможности применять стачку на государственных предприятиях, хотя бы все другие способы были исчерпаны». Разрешение рабочим бастовать на государственных предприятиях «должно поднять доверие рабочих к профсоюзам», но противодействие этим предложениям «остается загадкой».

«Под знаменем Ленина» также критиковал троцкистов за необоснованный пессимизм «по отношению к рабочему классу, у которого якобы “цеховые интересы” преобладают сейчас над классовыми». Это мешало им «выдвинуть те лозунги, которые действительно могли бы создать сочувствие оппозиции со стороны рабочего класса и активную поддержку ей». Они утверждали, что с октября 1925 года заработная плата перестала расти, а в последнее время даже снизилась, в то время как «производительность труда на одного работника за этот период выросла как минимум на 15%». В то же время безработица за предыдущие полгода выросла на 385 тысяч человек, т. е. на 36%. «В стране быстро вырастают классы, господство которых было ликвидировано или подорвано в дни Октября: растет и множится нэпман, кулак, бюрократ». Относясь к этим силам одинаково, децисты видели зарождение нового враждебного правящего класса: «Государственный и хозяйственный аппарат прочно захватывается несменяемой кастой чиновников. Эти чиновники уже противостоят трудящимся массам, как новое господствующее сословие, воплощая в своем лице неслыханный рост бюрократических извращений рабочего государства».

Там, где у них было влияние, децисты пытались организовать забастовки. Листовка децистов, адресованная «рабочим и рабочим фабрики «Красный Октябрь» в 1928 году, свидетельствует о том, что у них была ячейка на кондитерской фабрике, и призывала к забастовке. В ней говорилось: «Наши бюрократические революционеры строят “социализм” в неустанном темпе. Они индустриализируют нашу страну, повышают производительность труда, произносят красные слова и революционные лозунги рядом с новыми “технологиями”, внедренными на наших заводах и фабриках. Но на “нашем собственном заводе‘ производительность была повышена на 24%, что, по их утверждению, было достигнуто исключительно “за счет рабочих”. Они не должны больше вести себя “как овцы” перед требованиями “наглой бюрократии”». В листовке рабочих призывали: «Отказывайтесь от работы по новым нормам! Применяйте стачечную борьбу, ибо в вас вся сила! Организуйтесь вокруг действительной пролетарской партии оппозиционеров. ТОВ. РАБ[очие] и РАБОТ[ницы], МЫ ВАС ПРИЗЫВАЕМ К СТАЧКЕ».

Аналогичным образом, «20 сентября 1929 года по районам Москвы были распространены листовки троцкистов, подписанные “Сокольнической группой большевиков-ленинцев-сапроновцев”, по данным Московского областного комитета». Листовка была адресована «всем рабочим» и гласила, что «тяжкий труд, которому они подвергаются, является бременем социалистической конкуренции под кнутом чиновников-бюрократов». В ней отмечалось, что три «предателя» — Радек, Смилга и Преображенский — капитулировали перед Сталиным. В ней также упоминалось, что два года назад «рабочих большевиков в тюрьмах были единицы, а теперь сажают в тюрьмы тысячи, а ведь троцкисты утверждают, что их платформа выполняется». В конце листовки содержался призыв: «Тов. Рабочие! ТРЕБУЙТЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИЗ ТЮРЕМ, ССЫЛОК ВАШИХ ПРЕДАННЫХ БОЛЬШЕВИКОВ-ЛЕНИНЦЕВ.»

То, что децисты использовали в конце своей листовки обозначение «Большевики-ленинцы (троцкисты, КМ) сапроновцы» вместо своего обычного «Пролетарская оппозиция», было весьма необычным — единственным подобным случаем, который мы пока обнаружили. Похоже, что рядовые оппозиционеры, столкнувшись с участившимися арестами и испытавшим потери своих рядах, нашли компромисс с троцкистами, заключавшийся в том, децисты будут работать под знаменем троцкистов, сохраняя при этом свою независимость. Однако та же листовка также высмеивала официальную позицию троцкистов, утверждающих, что, несмотря на тысячи арестов, их платформа выполняется. Призыв к рабочим требовать освобождения товарищей читается почти как отчаянная мольба разбитой революционной группы, проигравшей в своей отчаянной борьбе с репрессивным аппаратом. В течение следующих двух лет все меньше и меньше революционеров оставались на свободе, и в архивах не найдено никаких свидетельств существования какой-либо организованной оппозиции после 1932 года.

Честная оценка положения децистами по сравнению с троцкистской позицией показывает, что по многим вопросам их аргументы и действия выглядели гораздо более убедительными. То, что может показаться довольно неясной дискуссией о реформаторском и революционном подходах к партийному руководству, имело глубокие последствия, особенно в мобилизации солидарности рабочих и организации забастовок. Призыв Раковского к партийной лояльности, к тому, что «обязанность оппозиции состоит в том, чтобы направлять требования рабочего класса в рамки профсоюзной и партийной законности» в период массовых арестов оппозиционеров был сопоставим с клятвой лояльности Троцкого в мае 1924 года на XIII съезде партии: «Мы можем быть правы только вместе с партией и благодаря ей, потому что история не предоставила нам другого способа быть правыми».

Более того, взаимное восхищение и, вероятно, сотрудничество между «непримиримыми» представителями обеих групп противоречило действиям их лидеров. Мы можем только гадать, повлияла ли бы более радикальная и единая оппозиция на ход событий, но мы точно знаем, что Москва была оплотом как троцкистов, так и децистов, и что они общались с тысячами рабочих. Мы также знаем, что важнейшие события тех лет раз за разом убеждали рабочих в необходимости борьбы, превращая тлеющий гнев в классовую воинственность и даже революционные настроения. Это произошло в Кровавое воскресенье 1905 года, после Ленского расстрела 1912 года, после роспуска Думы в сентябре 1915 года и в Международный женский день 1917 года, когда горстка большевистских женщин-текстильщиц проигнорировала партийных лидеров и инициировала восстание, которое свергло царя.

Во многих отношениях Троцкий явно не был революционным защитником советского ерабочего класса от сталинизма, как его изображали его последователи. Эта неверная характеристика может быть частично объяснена поколенческим разрывом между более консервативными и старшими по возрасту сторонниками Троцкого и более молодыми, менее склонных к догматизмудогматичными марксистами.  старшего поколенияСтаршие троцкисты в большинстве своемникогда не читали Троцкого систематически или критически, но десятилетиями защищали «ортодоксию». На ключевом этапе развития сталинизма Троцкий и его товарищи одного поколения из старшего поколения рассматривали бухаринцев и так называемых «правых» как главную угрозу капиталистической реставрации. Эта точка зрения, основанная на ошибочнложном страхе перед «кулаками» и бонапартистском анализе Троцкого, сохранялась продолжала отстаиватьсяв течение многих лет, несмотря на то, что она все больше и больше отрывалась от советской реальности. Троцкий дошел даже до того, чтоая точка в этом смысле  в 1935 годуТроцкий критиковалразрешение Сталина на жалкие огороды для обнищавших колхозников, тех самых обездоленных крестьян, которых Сталин жестоко угнетал на протяжении большей части предыдущих семи лет. Для Троцкого это представляло шаг вправо и уступку потенциальным «кулакам».

Новое поколение социалистов, менее догматичное и более открытое для критической оценки фактических позиций Троцкого, поможет нам понять корни этих теоретических и исторических разногласий, которые разделяли революционных социалистов на протяжении большей части прошлого века. Децистская оппозиция, объединявшая представлявшая наиболее последовательнз ыхи радикальныхх социалистов, несомненно, поможет нам понять истоки сталинской системы.

Stalinismo e a crise de 1928: o diálogo trotskistas-decistas

Kevin Murphy

O ano de 1928 foi fundamental no desenvolvimento do sistema stalinista. Em um período de apenas catorze meses, Stálin e seus lugar-tenentes derrotaram duas grandes oposições – a Oposição Unificada, no final de 1927, e, um ano depois, os seus próprios antigos aliados, Nicolai Bukharin e seus apoiadores, defensores ferrenhos da continuação da Nova Política Econômica (NEP). Ao eliminar ambas as correntes oposicionistas e promover os seus leais, Stálin tornou-se o governante incontestável da União Soviética. Ao longo de 1928, ele implementara violentas “medidas extraordinárias” contra os camponeses no campo, sinalizando o início de sua “guerra” de seis anos contra os camponeses soviéticos, que, por sua vez, organizaram centenas de rebeliões em massa. Ele intensificou os ataques ao padrão de vida dos trabalhadores, silenciou em grande parte a dissidência pública e exilou vários milhares de oposicionistas (incluindo Trótski). Por mais de meio século depois disso, pouquíssimas vozes dissidentes no partido bolchevique teriam suas opiniões ouvidas em qualquer nível do Partido Comunista, seja nos congressos partidários, no nível local ou na imprensa pública. No final de 1928, Stálin e seus apoiadores estavam dando os retoques finais em planos draconianos para o Primeiro Plano Quinquenal, que obrigaria tanto camponeses quanto operários a pagar pela rápida industrialização.

O plano exigia uma industrialização acelerada fantástica, porém irrealista, e marcou o fim da mais branda NEP, que permitira empreendimento privado limitado, particularmente na agricultura e no comércio de pequena escala, a fim de reviver a economia devastada após a Guerra Civil. O novo plano visava aumentar a produção soviética de níveis próximos aos do pré-guerra para duas vezes e meia em pouco mais de quatro anos. Na ausência de investimento estrangeiro ou de financiamento interno, tal plano só poderia ser realizado – como argumentou o ex-historiador tcheco Michal Reiman – por meio de “um ataque muito brutal às condições de vida e de trabalho dos operários industriais e da população rural”. Reiman sugere que, em vez de uma estratégia bem planejada, as políticas de 1928 de Stálin são mais bem compreendidas enquanto respostas ad hoc à crise social e econômica muito profunda da fase final da NEP. Para Reiman, as origens do sistema social stalinista de “desigualdade e privilégio” e a eliminação das forças oposicionistas pelo regime estavam entrelaçadas. A realização do plano requeria “a existência de uma camada social dominante, separada do povo e disposta hostilmente em relação a ele”.

A ofensiva prolongada do Estado contra camponeses e trabalhadores soviéticos não ficou sem resposta e encontrou resistência atroz. Aqui examinamos a crise social de 1928 a partir da perspectiva de dois grupos bolcheviques de oposição: a recém-expulsa (dezembro de 1927) Oposição Unificada e a corrente ainda mais radical dos Centralistas Democráticos [chamados “decistas”, devido às iniciais de seu nome na ordem em russo das palavras]. Hoje dispomos de uma ampla gama de documentos não apenas desses dois grupos, mas também do diálogo entre eles, ilustrando frequente solidariedade e críticas mútuas tanto nos níveis de direção quanto de base. Significativamente, a distância entre os líderes dos dois grupos continuou a se ampliar ao longo de 1928, enquanto, na base, membros demonstravam admiração mútua e até mesmo cooperação prática. Declarações, correspondência e panfletos oferecem uma janela fascinante para compreender como os socialistas da época viam os acontecimentos e esperavam influenciar o curso do tumultuado ano. Aqui exploramos como ambos os grupos de oposição analisaram a crise, suas respectivas análises do regime e suas respostas à crescente militância operária, a qual, no final do outono de 1928, gerava maiores apelos por unidade entre os dois grupos, a partir dos membros de base.

Como Alexei Gusev apontou em nosso último seminário, os decistas desempenharam papel crucial tanto na Oposição de 1923 quanto na formação da Oposição Unificada em 1926 – particularmente Timofei Sapronov, que atuou como interlocutor entre os oposicionistas zinovievistas e os trotskistas no início de 1926. Mais tarde, naquele mesmo ano, os decistas se posicionaram contra a batida em retirada da Oposição diante das ameaças de expulsão. Em outubro, criticaram Zinoviev e Trótski por se retratarem diante das acusações de “faccionalismo” e “violação da disciplina partidária”, e romperam com a Oposição Unificada. Mesmo o biógrafo simpático a Trótski, Isaac Deutscher, admitiu que as retiradas táticas da Oposição beneficiaram a liderança do partido. “A Oposição […] cedeu tanto terreno e nada ganhou. Renunciara a correligionários e aliados, admitira-se culpada de infringir a proibição de 1921, convocara sua organização a se dissolver […]”. Em seu julgamento, a Oposição “atara as suas próprias mãos” apenas “para atrair sobre si novos golpes.” Como veremos, mesmo após essa ruptura, as posições radicais dos decistas continuaram a receber considerável acolhida entre os demais oposicionistas.

Ao longo de 1927 e novamente em 1928, os decistas repetidamente direcionaram as suas críticas principalmente a Stálin, em vez de aos bukharinistas – foco das críticas de Trótski e da Oposição Unificada.

Os decistas sustentaram em Sob a Bandeira de Lênin que, durante anos, o verdadeiro poder político esteve nas mãos do Secretariado e de Stálin. Os comitês partidários controlavam as “massas do partido”, que, por sua vez, estavam nas mãos de secretários efetivamente nomeados de cima. De modo semelhante, esse processo também ocorria no “mais alto órgão executivo do partido, o Comitê Central. A partir de 1923, a liderança efetiva do partido passou gradualmente das mãos do Politburo para o Secretariado chefiado pelo Secretário-Geral, Stálin”.

Stálin, em março de 1927, fez uma declaração pública muito rara a respeito de seus ataques cada vez mais contundentes contra os trabalhadores soviéticos (declaração semelhante à feita por ele depois, no plenário do Comitê Central de julho de 1928, e que só seria publicada vinte anos depois). Na 5ª Conferência do Komsomol, em um discurso sobre a “racionalização”, Stálin argumentou que “não houve um único grande passo em nosso país sem alguns sacrifícios por parte de certos grupos da classe operária em prol de toda a classe trabalhadora de nosso país”. Ele, portanto, sustentou que, “não devemos parar diante de alguns pequenos sacrifícios em prol da classe trabalhadora”. Os decistas, diferentemente de Trótski e da Oposição Unificada, desafiaram abertamente esse apelo ao sacrifício dos trabalhadores. “Somente um homem atordoado pelo poder, que já perdeu a capacidade de compreender os trabalhadores, pode falar assim”, declararam em seu programa Sob a Bandeira de Lênin. “Sob o disfarce de lutar contra ‘certos grupos da classe operária’”, argumentavam os decistas, Stálin travava “uma luta contra toda a classe operária, apoiando-se nas classes não proletárias”.

Em 1927, os decistas continuaram a argumentar que não havia diferenças significativas entre Stálin e Bukharin quanto às políticas agrárias. Embora citassem a famosa declaração de Bukharin em 1925 – “precisamos dizer a todo o campesinato, a todas as suas diferentes camadas: enriquecei-vos, acumulai, desenvolvei vossas propriedades” –, os decistas insistiam que “seria totalmente errado considerar que o grupo stalinista, em questões de política rural, adota alguma posição fundamentalmente diferente, ‘de esquerda’, em oposição à posição abertamente direitista de Smirnov, Kalinin e Kaminski”. Para os decistas, o poder do “grupo stalinista dominante” e seu recurso à repressão eram centrais. Alegavam que Stálin havia “recorrido a métodos de luta obviamente fascistas, à proibição formal de discussões, a expulsões do partido, a ameaças de demissão do trabalho e ao uso de obstrução direta”. Aqui discordavam fortemente da Oposição Unificada. Em Sob a Bandeira de Lênin, argumentavam que, “em vez de mostrar ao partido que o principal bastião do perigo direitista é o grupo stalinista e o aparato partidário a ele subordinado” (o que fora a posição de toda a oposição antes da discussão de 1926), a oposição Zinoviev-Trótski havia “reiteradamente orientado o partido para a ideia de que o grupo stalinista poderia ele próprio começar a combater o perigo direitista.”

Quase imediatamente após o 15º Congresso do Partido, em dezembro de 1927, vários milhares de oposicionistas foram banidos para os cantos distantes da União Soviética. Trótski foi enviado a 4.000 quilômetros de distância, para Alma Ata, no Cazaquistão. A GPU relatou que ele teve de ser “levado à força” e uma multidão de 3.000 pessoas o despediu em Moscou, com gritos de “abaixo os gendarmes!”, “abaixo os termidorianos!” e “abaixo os nazistas!”. Até outubro, a vigilância estatal que o guardava em Alma Ata foi relativamente branda: Trótski caçava, alugava uma dacha com um pomar de maçãs, recebia sacos de correspondência diariamente e chegou até a organizar o seu próprio sistema de correio a partir de Moscou. Trotskistas e decistas estavam espalhados pela União Soviética: Christian Rakóvski em Barnaul; Yevgeny Preobrazhensky na Sibéria; Karl Radek no Isolador Político de Verkhneuralsk; o líder decista Timofei Sapronov no extremo norte, em Shenkursk. Para Trótski, a necessidade de reforma dentro do regime seria primordial ao longo de 1928, e ele contrapôs isso diretamente ao que considerava chamados ultraesquerdistas dos decistas à revolução. O Apelo dos Deportados, dos trotskistas, em janeiro [de 1928], negava categoricamente que visassem a “criar um segundo partido” – acusação que os líderes partidários reiteradamente lançavam contra eles, embora relatórios da OGPU a Stálin mostrem que estes tinham consciência de que era falsidade. Apesar de suas diferenças políticas com Trótski, Sapronov tentou manter relações decentes com ele, enviando-lhe uma saudação pelo Primeiro de Maio a partir de Shenkursk.

Para entender as enormes mudanças durante 1928, precisamos examinar brevemente as raízes da crise. A calamidade econômica do final de 1927 abalou a sociedade soviética e foi central nas discussões de todos os lados – embora a maioria das trocas na direção soviética fosse inacessível a membros do partido e a cidadãos soviéticos. Uma “crise da tesoura” semelhante à descrita por Trótski em 1923 trazia custos crescentes de bens industriais, subproduzidos, em direção oposta aos preços muito mais baixos dos produtos agrícolas. Em 1923, os preços agrícolas estavam em apenas 89% dos níveis de antes da guerra, enquanto o preço dos bens manufaturados era quase três vezes o nível do pré-guerra. Isso significava que as rendas dos camponeses caíam e tornava-se difícil para eles comprar bens manufaturados. Muitos pararam de vender sua produção e retornaram à agricultura de subsistência. O ano de 1927 trouxe uma crise semelhante, e, no final do verão, filas por comida surgiram em muitas cidades, quando os camponeses, incapazes de arcar com os custos crescentes dos produtos, começaram a reduzir sua produção comercializável. Os líderes soviéticos afirmavam que os temores populares eram exagerados, mas nos dois últimos meses [de 1927] a produção comercializável era metade da de um ano antes — um desastre agravado pela quebra da safra de trigo de inverno na Ucrânia.

Tão drástica foi a crise que, em janeiro de 1928, Stálin e seu séquito tomaram a medida sem precedentes de viajar pessoalmente aos Urais e à Sibéria durante três semanas para intimidar líderes locais e implementar “medidas de emergência” para a obtenção de grãos na frente agrícola. Membros do Comitê Central e 30.000 ativistas leais do partido se espalharam pela União Soviética, armados com poderes para montar troikas de obtenção de grãos (comitês de três pessoas), expurgar organizações recalcitrantes, prender camponeses e confiscar a propriedade de “especuladores” por reterem grãos deliberadamente fora do mercado.

Supostamente voltadas contra os “kulaks” (camponeses mais ricos), as duras medidas do início de 1928 atingiram mais duramente os camponeses médios. Os camponeses mais abastados em grande parte venderam seu grão a preços mais baixos, absorvendo a perda, enquanto os camponeses médios o retiveram, esperando preços mais altos, como mostrou Moshe Lewin. Na Sibéria, Stálin fustigava os oficiais locais como agentes “kulaks”, mas Lewin mostrou (e praticamente todos os historiadores da União Soviética hoje concordam) que se tratava de uma política dirigida a todo o campesinato. Os “kulaks” não eram uma classe no sentido marxista, nem significativamente distintos dos demais aldeões. Apenas 1% dos camponeses empregava mais de um trabalhador, enquanto os camponeses mais ricos ganhavam apenas cinco vezes mais do que os mais pobres. Em vez de hostilidade em relação aos camponeses marginalmente mais abastados, outros aldeões estavam satisfeitos que estes estivessem dispostos a contratá-los ou emprestar-lhes dinheiro em um momento em que o Estado soviético falhava em fazê-lo. V. P. Danilov observou, a partir do censo soviético de 1927, que o tamanho médio da terra de um “kulak”, desconsiderando terras arrendadas, era apenas quatro vezes o de um camponês pobre. A escala da resistência camponesa à ofensiva de Stálin foi enorme, incluindo mais de 700 rebeliões em massa em 1928. Mais tarde, durante a coletivização e a “dekulakização”, mulheres camponesas frequentemente ajudaram a organizar a resistência coletiva de milhões de pessoas, incluindo milhares de aldeias inteiras. Como sugeriu primeiro E. H. Carr, “[j]á não era verdade que a análise de classe determinava a política”: ao contrário, a política determinava “que forma de análise de classe era apropriada à situação dada”.

O absurdo das políticas anti-kulak do regime só pioraria nos dois anos seguintes. A pesquisa arquivística de Lynne Viola provou que aldeias inteiras repetidamente mostraram solidariedade diante da ofensiva estatal: “não temos kulaks aqui” tornou-se um “mote prático do final dos anos 1920, uma defesa implícita de toda a aldeia”. Camponeses mais abastados entenderam as implicações das ações e da retórica “anti-kulak” do regime, muitas vezes fugindo para as cidades ou reduzindo deliberadamente seu status financeiro para evitar repressão estatal, incluindo um milhão apenas na Federação Russa. Um decreto do Politburo de janeiro de 1930 estabeleceu cotas regionais de dekulakização na casa dos milhares para a categoria mais alta – aqueles a serem enviados para campos de concentração, incluindo 15.000 da Ucrânia. Às vésperas da campanha brutal de dekulakização de 1930, o chefe da Federação Russa, Sergei Syrtsov, reconheceu que alguns oficiais locais argumentavam que, se não fossem encontrados kulaks suficientes, “adquiriremos alguns por nomeação”. Às vezes, os próprios camponeses faziam as nomeações, por sorteio, para cumprir a cota de kulaks do regime. Um relatório da OGPU de março de 1930 reconheceu que camponeses médios, camponeses pobres, trabalhadores sem terra, guerrilheiros vermelhos e famílias de soldados do Exército Vermelho foram exilados e que tais casos estavam “ocorrendo em quase toda parte […]”.

As “medidas extraordinárias” do início de 1928 tiveram respostas muito diferentes de Trótski e do líder decista Sapronov. Em uma carta circular a seus apoiadores, em 9 de maio de 1928, Trótski abordou a questão do apoio à guinada oficial de Stálin e se a oposição estava disposta a apoiá-la. “Nós estamos, incondicionalmente, e com todas as nossas forças e recursos”. Ele argumentou que, embora mantivessem sua independência, a mudança aumentaria a possibilidade de reformar o partido “sem grandes abalos” e que eles ajudariam no processo, “completamente e ao máximo de nossa capacidade”. De Shenkursk, Sapronov escreveu ao apoiador trotskista Nechaev que, a partir de cartas que recebera, “nós somos unanimemente contra a ‘guinada à esquerda’”.

Nos Resultados do Plenário de Julho, N. Baskakov argumentou que os trotskistas estavam incorretos ao caracterizar a guinada de Stálin como “à esquerda”. Tratava-se apenas de uma manobra “pseudo-esquerdista” que não dava “à seção proletária do partido qualquer razão para reavaliar coisa alguma”. Após três meses, ficara claro que “a aliança operário-camponesa havia se rompido e sentimentos anti-soviéticos cresceram entre as massas operário-camponesas, ameaçando explodir em rebelião em alguns lugares”. Para Baskakov, “manobras de cima para baixo” e “compromissos reformistas” eram inadequados para deter ou sequer desacelerar a queda posterior: a única solução era “uma poderosa onda de protesto em massa da classe trabalhadora”. Ele insistia que o plenário de julho marcava “um novo estágio de capitulação do Comitê Central diante dos kulaks, mais decisivo e oportunista do que no período de quatro anos anterior ao 15º Congresso do Partido”. A luta pelo grão “revelou uma decadência sem precedentes e degeneração de classe do partido e do aparato soviético”. Embora seus argumentos não fossem tão extremos quanto as visões de Trótski sobre os “kulaks”, ele afirmava que os kulaks seriam “ainda mais ousados em resistir às tentativas do partido de implementar política de classe no campo sobre reforma agrária e impostos”.

Uma declaração da Oposição Proletária (decistas), Enfrentando os Kulaks, de costas para os Trabalhadores, concentrou-se de modo semelhante nos líderes stalinistas. Observava que os kulaks tiveram seus preços de compra de grãos elevados, enquanto “decretos relativos aos pobres não estavam sendo cumpridos”. Citava um relatório do Rabkrin no Pravda que mostrava que, em vez dos 38% de camponeses pobres isentos de impostos na província de Moscou, apenas 23% o estavam – e em algumas aldeias, apenas 15%. Os líderes stalinistas eram “políticos intrigantes”, pois “derrotavam os direitistas” enquanto “levavam a cabo sua linha” eles mesmos. Convocando outros trabalhadores a “juntar-se a esta resistência”, declaravam que “apenas a organização e a unidade da classe trabalhadora podem repelir a pressão sempre crescente”.

O plenário de abril do Comitê Central reafirmou as “medidas extraordinárias” e intensificou as ações de obtenção e ataques aos camponeses. No verão [de 1928], um confronto se avizinhava entre os dois grupos dirigentes do partido. Apesar da aparência pública de unidade no plenário de julho do Comitê Central, a cisão entre Stálin e seus lugar-tenentes contra os bukharinistas chegara ao ponto de ruptura – e os detalhes eventualmente chegaram a Trótski. Em 11 de julho, Bukharin encontrou-se secretamente com o antigo aliado de Trótski, Kamenev: mais tarde, encontrou-se com trotskistas de Moscou, que transmitiram a Trótski em Alma Ata o relato de Kamenev.

Mesmo com um relatório oral abreviado do plenário (nenhum dos discursos foi publicado na época), Bukharin compreendeu claramente – muito melhor do que Trótski – a direção para a qual Stálin se movia: rumo a uma batalha prolongada, cada vez mais feroz e violenta, não contra os kulaks, mas contra todo o campesinato soviético. Stálin argumentara no plenário que, para desenvolver a indústria, era necessário um “tributo” do campesinato. Bukharin disse a Kamenev que essas políticas trariam um “desastre” e uma guerra civil com os camponeses, que Stálin teria de “afogar as revoltas em sangue”. Embora o grupo de Stálin acusasse os bukharinistas de defender os kulaks e os nepmen (como também argumentavam os trotskistas), a portas fechadas reconheciam problemas ainda maiores. Mikoyan admitiu que a crise da tesoura duraria muito tempo, que as “tesouras não podiam ser fechadas”. Molotov afirmava que “os camponeses médios se fortaleceram”, enquanto Stálin zombava de Tomsky por sugerir concessões aos camponeses médios. “E se os camponeses médios exigirem concessões ao monopólio do comércio exterior ou uma união camponesa. Concessões aí também?”

Ao longo de 1928 e por anos depois, Trótski considerou os bukharinistas (supostos defensores dos “kulaks”) como o principal perigo no partido. Embora criticasse um editorial do Pravda de 15 de fevereiro, ele o aplaudiu em diversas questões-chave. O editorial reconhecera “o atraso da indústria” e o “extremo perigo do kulak”, embora a solução de Trótski fosse desviar para a indústria “o que fora para o kulak”, para acelerar “tanto a indústria leve quanto a pesada”. Apesar de suas diferenças com os stalinistas “centristas”, que “ainda têm o aparato”, permanecia como tarefa da oposição “apoiar cada passo à esquerda, mesmo que tímido”. Durante o Plenário do Comitê Central de julho, Rykov, Bukharin e outros líderes da chamada “direita” defenderam a continuação da Nova Política Econômica e uma abordagem menos confrontacionista em relação ao campesinato. Stálin fez concessões táticas, para dar a aparência de unidade do partido e solidificar as suas forças leais para ataques posteriores aos apoiadores de Bukharin. Este – conforme o relato de Kamenev sobre seu breve encontro com ele – compreendeu as implicações das manobras de bastidores de Stálin para pressionar a organização de Leningrado a ficar ao seu lado e para mudar de posição líderes do Politburo, com os quais Bukharin contava. Segundo Kamenev, Bukharin parecia um homem “que sabe que está condenado” e alertou Kamenev de que Stálin transformaria a União Soviética em um “Estado policial”. Durante o plenário, Stálin repudiou o uso de “medidas de emergência” como política permanente, suspendeu requisições forçadas e concordou em aumentar os preços do grão para a produção camponesa. Trótski interpretou mal as maquinações de Stálin, afirmando que a chamada “direita” havia emergido “inteiramente vitoriosa de sua primeira escaramuça com o centro, após quatro ou cinco meses de política ‘de esquerda’”.

Para Trótski, os bukharinistas representavam um “perigo de direita” rumo ao Termidor e possivelmente à contrarrevolução, mesmo que não estivessem conscientes disso. Talvez isso explique por que Trótski tenha encontrado tão poucas palavras para citar, na hora de provar tal acusação. “Não queremos dizer com isso que todos os que promovem essa política desejem conscientemente ir até o fim ao Termidor. Não, os termidorianos, e ainda mais os semi-termidorianos, nunca se distinguiram por uma ampla consciência histórica”. Para Trótski, o “perigo de direita” era “menos o perigo de uma contrarrevolução burguesa aberta e completa do que o de um Termidor, isto é, um deslocamento ou abalo parcialmente contrarrevolucionário”, que poderia durar por um período prolongado. Para Trótski, enquanto os stalinistas controlassem o aparato do partido, a reforma desse aparato poderia ser alcançada, embora ao longo de 1928 ele não tenha oferecido muitos detalhes sobre como as reformas propostas pela oposição poderiam ser realizadas. Em um intercâmbio com Borodai (que examinaremos adiante), foi essa possibilidade de reforma que fundamentou a sua conclusão de que o poder soviético permanecia intacto. Para Trótski, no entanto, as implicações eram enormes: uma vitória da “direita” seria “um deslocamento parcialmente contrarrevolucionário”, de modo que um retorno “do Termidor à ditadura do proletariado só poderia ser efetuado por meio de uma nova revolução”. Assim, Trótski baseou toda a sua análise (sobre a possibilidade de reforma) na questão de saber quem venceria a disputa pela direção, e uma vitória de Stálin seria um resultado muito melhor, mantendo vivas as esperanças de reforma.

A ascensão da militância operária ao final de 1928 nos ajuda a entender os apelos por cooperação e até unidade entre trotskistas e decistas de base. Relatórios ultra-secretos para Stálin incluem centenas de páginas documentando protestos por toda a União Soviética. No outono de 1928, como conclui Vladimir Brovkin, a “temperatura de frustração nas fábricas e usinas subiu, pronta para ferver”. Essa renovada radicalização operária variou desde a raiva latente entre trabalhadores metalúrgicos relativamente privilegiados na capital soviética até a rebelião mais bem organizada e, em última instância, aberta dos trabalhadores têxteis de Ivanovo.

O descontentamento entre os trabalhadores da fábrica Foice e Martelo, de Moscou, era generalizado. Em uma reunião de recrutamento do setor, em setembro, um trabalhador declarou: “Eu não entrarei no partido porque os comunistas são peculatários e ladrões”. Em outra reunião, uma trabalhadora perguntou: “O partido está administrando uma instituição correcional? Por que vocês aceitam todo tipo de lixo e mantêm aqueles que fazem coisas abjetas?” A reputação do partido na gigantesca fábrica Foice e Martelo era tão ruim que até o jornal da fábrica reconheceu que “há desconfiança em relação à campanha de autocrítica” e um “claro humor antipartidário como resultado da intensificação da jornada de trabalho e das ‘políticas rurais’ do regime.” Em Por que não somos do partido?, trabalhadores da Foice e Martelo reclamaram que “não queremos votar no que já foi predeterminado”; um reclamou que “em vez de explicar as coisas, os membros do partido preferem xingar você”, e outro protestou que um secretário de célula difamava seus opositores por terem “visões de guardas brancos”. Três mulheres explicaram que se recusavam a ingressar no partido “porque nossas línguas estão inteiras” e “apenas aqueles que engolem metade de suas línguas de antemão são recebidos de braços abertos”. Outras trabalhadoras na fábrica se queixaram de agressões sexuais por membros do partido e até relataram o assassinato de uma mulher. A reputação do partido estava tão abalada que, no Dia Internacional da Mulher de 1928, mulheres interromperam o relatório do orador masculino e foram removidas à força.

A campanha de autocrítica (samokritika) de Stálin em 1928 foi um dos muitos truques do regime, iniciados para desviar a atenção de sua exploração acrescida dos trabalhadores soviéticos. O chefe da Comissão Central de Controle do partido admitiu o caráter manipulador da campanha de 1928, dizendo que era melhor “afrouxar as rédeas”, permitindo que “os trabalhadores nos critiquem”, do que ter os trabalhadores agindo por conta própria. Como ilustram relatórios da OGPU de toda a União Soviética, os trabalhadores da Foice e Martelo também simpatizavam com a situação do campesinato. Um bilhete anônimo a um orador em uma assembleia geral dizia que “tudo o que ouvimos de você é que a aldeia tem kulaks […] se você examinar as aldeias e então estimar suas posses, os números mostrarão quem é o kulak”. Outros bilhetes perguntavam por que o grão ainda estava sendo exportado pelo governo durante a crise de grãos e um perguntou se “o grão novamente será tomado à força dos camponeses?”

A intimidação, por parte de raivosos leais ao partido, marcara as discussões políticas de 1927 com oposicionistas, rotineiramente vaiados e calados aos gritos. Tais táticas continuaram em 1928 como armas eficazes dos leais ao regime. Ocasionalmente, trabalhadores ficavam tão irritados com as políticas autoritárias do partido que expressavam abertamente as suas queixas. Em fevereiro de 1928, trabalhadores da oficina de parafusos entraram em greve devido a uma redução salarial de 20%. Em uma reunião extraordinária após a greve, o secretário partidário da fábrica redigiu uma resolução condenando a ação grevista, mas sua proposta não “recebeu um único voto”, enquanto “os trabalhadores que se manifestaram culparam a paralisação pelo comitê de fábrica e pela administração” e argumentaram que sua greve era justificada.

O jornal da fábrica reconheceu que o medo de represálias intimidara muitos trabalhadores de se manifestarem abertamente nas reuniões. Ainda assim, na reunião do acordo coletivo em dezembro, muitos o fizeram: vários trabalhadores argumentaram que as economias de produção estavam “sendo retiradas dos bolsos dos trabalhadores”, enquanto um membro do partido foi repreendido pelo reclame de que “[e]les nos espremem e nos oprimem e sugam nosso sangue até secar”. Em uma reunião de delegados de toda a fábrica, em dezembro, um leal ao partido tentou encerrar a discussão sobre aumentos salariais, argumentando que era “incorreto” “levantar a questão de aumentar o pagamento […]. Devemos elevar a produtividade e, assim, reduziremos os custos de produção”. Sua alegação de que as discussões salariais estavam sendo levantadas por oposicionistas “para atrapalhar nosso acordo coletivo” foi imediatamente contestada pelo orador seguinte: era levantada por causa das “discrepâncias” entre as oficinas sobre faixas salariais e de qualificação.

Devemos ter em mente que esse descontentamento na capital soviética, onde os trabalhadores metalúrgicos eram privilegiados econômica e politicamente, era o parâmetro inferior da ira dos trabalhadores. No outro extremo, o epicentro da resistência operária ao stalinismo estava entre os trabalhadores têxteis em geral e, especificamente, em Ivanovo. Melhor organizados, mas com salários mais baixos e produtividade mais intensa, mais de 15.000 trabalhadores têxteis entraram em greve em 1928 – de longe, a maior taxa de ação grevista em qualquer indústria soviética. O livro de Jefferey Rossman, Worker Resistance Under Stalin [Resistência operária sob Stálin], foca nos trabalhadores têxteis de Ivanovo e mostra que a intensificação do trabalho com salários próximos à inanição levou a uma série de rebeliões operárias em massa em Ivanovo. Podemos também ver que alguns trotskistas de base ou nunca receberam a defesa de não-greve de Rakovski (a qual veremos em breve) ou escolheram ignorá-la, alinhando-se repetidamente com seus colegas de trabalho contra a ofensiva estatal.

Os trotskistas faziam parte de um meio mais amplo que ajudou a construir a resistência entre os trabalhadores têxteis e fizeram parte da rebelião posterior que abalou o regime em 1932. Os trabalhadores têxteis estiveram no centro do movimento grevista de 1925 e, novamente, em 1928, quando 15.000 fizeram greve. Eram o setor mais militante de resistência entre todas as indústrias. A intensificação do processo de trabalho, oferecendo apenas rações de semi-inanição e salários mais baixos, despertou essa nova militância. Os trotskistas aparecem repetidamente como parte dessa resistência. Em dezembro de 1927 – o mesmo mês de sua expulsão do partido –, delegados em uma conferência têxtil elogiaram Trótski por prever que a jornada de trabalho de sete horas permitiria à administração “amontoar trabalho extra sobre o trabalhador”. Um relatório de março de 1929 do Sindicato de Toda a União dos Trabalhadores Têxteis observou a crescente insatisfação entre os operários, à medida que o tamanho e a intensidade das greves haviam aumentado em 1928 e a agitação contra as políticas do regime se tornara comum no chão de fábrica. O relatório mencionou cinco trabalhadores pelo nome, incluindo um trotskista na região de Moscou que desfrutava de “grande popularidade entre os trabalhadores”. Na Fiação de Iuzha, em 1930, trotskistas distribuíram panfletos afirmando que “[n]ão podemos permanecer em silêncio enquanto eles nos exploram, enquanto deixam de nos dar uma fatia de pão, enquanto nossos ganhos caem diariamente”. O apelo concluía: “Não devemos permitir isso, e devemos dizer coletivamente: dai-nos pão, comércio livre, redução de preços e aumento de salário! Foi por isso que Trótski lutou – e por isso foi descaradamente expulso do partido”. A OPGPU observou com alarme que “muitos trabalhadores citaram esses panfletos” e concluíram que “Trótski estava realmente correto em sua luta com o partido”. Um panfleto distribuído em 1931, em uma fábrica de Kineshma, declarava: “Nossos governantes da União Soviética são mais fracos do que a burguesia […] Abaixo os governantes soviéticos! Viva o trotskismo! Viva o leninismo e o caminho leninista!” Durante o inverno de 1931-1932, uma acentuada redução nas rações, o aumento do absenteísmo e das doenças levaram autoridades locais a solicitar ao centro a melhoria de seus esforços de aquisição, porque “elementos anti-soviéticos e trotskistas” usaram a situação em deterioração “contra o partido e o Estado”. Um relatório sobre a rebelião de Teikovo em 1932 afirmou que, como resultado de atrasos em explicar o novo sistema de racionamento e deficiências nas agências de abastecimento, “humores insalubres surgiram entre um certo segmento de trabalhadores”, que foram “usados por trotskistas e elementos de classe alheia, que conseguiram colocar sob sua influência grupos significativos de trabalhadores atrasados e organizar um movimento grevista de assalto contra as organizações do partido e soviéticas”.

A renovação da radicalização operária passou em silêncio por Trótski, apesar dos relatos que a indicavam. Uma carta de Moscou a Trótski em junho mostrou que “o humor entre as massas, em conexão com os acordos coletivos, é obviamente de hostilidade […] em relação às organizações sindicais oficiais é desdenhosamente hostil […]. Sobre todas as questões […], os trabalhadores vão diretamente ao secretário da célula do partido, dizendo que querem lidar diretamente com o patrão e não com o testa de ferro”. O relatório apontou que os trabalhadores estavam “muito interessados na Oposição”, com apenas três dezenas de capitulações. Ainda assim, mesmo no fim de outubro de 1928, Trótski continuou a se referir à “atual passividade das massas”…

No fim do verão, surgiram novos apelos conclamando à unidade entre os trotskistas e os decistas. A carta de 5 de agosto [de 1928] de Sapronov ao oposicionista trotskista Nechaev atesta significativo apoio trotskista à unificação. Nacheav afirmou que era “possível e necessário falar sobre unificação”, ao que Sapronov respondeu: “Sua posição, embora compartilhada por um grande número de camaradas em seu grupo, ainda não é ideologicamente dominante”. Sapronov disse que frequentemente recebia cartas semelhantes de membros do grupo, com um camarada expressando apoio a uma declaração conjunta ao Congresso da Comintern (julho e agosto): “Precisamos de mais organização e ação conjunta”, respondeu Sapronov. “Uma declaração conjunta é o começo da unidade, que seus líderes aparentemente não querem”.

O líder decista V. M. Smirnov e Trótski trabalharam cada qual para convencer suas fileiras a não se unirem ao outro grupo. Smirnov compartilhou a intransigência de Trótski contra a unificação: em uma carta de 14 de agosto [de 1928] a seus camaradas decistas, argumentou que “a associação com essa tendência é inútil e prejudicial”. Como Trótski, reconhecia que havia “bons rapazes” entre os trotskistas que às vezes “estavam presos a eles; eles devem ser puxados para fora desse pântano”, não fazendo quaisquer “concessões aos humores e às visões desse pântano, mas denunciando fortemente essas visões”. Para Smirnov, a estratégia reformista dos trotskistas minava uma abordagem mais combativa. “Eles estão prontos para fazer da massa uma arma para sua notória reforma, mas morrem de medo da verdadeira luta de classes, com razão temendo que ultrapassarão as suas ‘diretrizes’ ambíguas”. Em 30 de agosto, Trótski escreveu que “Smirnov e outros estão criticando ferozmente nosso ‘capitulationismo’ […] deve-se adotar uma atitude clara em relação a eles”.

Em 12 de outubro [de 1928], uma colônia de exilados trotskistas em Voronezh respondeu a uma carta de Sapronov e a trechos de uma carta de Smirnov. O que é impressionante é que, apesar das palavras duras para ambos os líderes decistas, a carta enfatizou a possibilidade de colaboração devido ao “grande perigo” causado pela “covarde capitulação dos mais altos órgãos do Partido e do poder soviético às forças capitalistas”. Isso significava que o dever principal da oposição era liquidar entre si as agora irrelevantes contas políticas do passado pelo “futuro da causa revolucionária”. Criticaram Sapronov por sua acusação de que a Oposição ignorava a “questão operária” e afirmaram que ele recorria a métodos de polêmica que eram “frequentemente usados pela Guarda de Bukharin e pelo aparato stalinista leal”. Smirnov, em particular, tinha ido tão longe que “se preocupa singularmente em incitar e agravar uma luta desnecessária”. Sua “demagogia habitual, calúnia, fraude, grosseira falsificação, gritaria vazia e pomposa e pura histeria” forneciam evidências suficientes “para manter uma existência separada”. Apesar de mencionar a defesa de longa data de uma “reforma partidária profunda como pré-requisito para a reforma do Estado soviético”, este não era seu ênfase. Eles chegaram até a “afirmar que a liderança do partido está efetivamente cruzando limites históricos fatais e o caminho da reforma intrapartidária está se tornando cada vez menos provável” – uma admissão notável, dado que essa foi a principal questão que causou a ruptura entre os dois grupos. Eles curiosamente citaram a declaração provocativa de Trótski de que “a vitória da ala direita sobre a ditadura do proletariado já não seria alcançada apenas com os métodos de reforma partidária”. Embora essa estratégia de reforma versus programa revolucionário dos decistas permanecesse a principal questão que separava os dois grupos, eles, no entanto, concluíram seu apelo com um chamado à unidade, afirmando: “Acreditamos que não temos diferenças de princípio inconciliáveis e não as inventemos mais. Chega de brigas. O tempo exige insistentemente unidade revolucionária, determinação bolchevique”.

A maré crescente de resistência dos trabalhadores impulsionou esses apelos por unidade. Em um artigo de 21 de outubro sobre bonapartismo, Trótski admitiu que entre seus apoiadores, alguns consideravam os decistas “rapazes muito bons”, mas argumentou que seu objetivo estratégico deveria ser “tirar deles os melhores elementos com a ajuda de seus próprios documentos” (aqui ele se referia especialmente aos escritos de V. Smirnov). No dia seguinte, Trótski novamente reconheceu que alguns de seus apoiadores “favoreciam não apenas o trabalho conjunto com os Centralistas Democráticos, mas até a fusão total”. Isaac Deutscher fornece um visão fascinante das linhas de fratura geracionais que haviam se desenvolvido entre os apoiadores de Trótski, o que implicava amplas consequências políticas. Na primavera de 1928, “duas correntes distintas haviam se formado nas colônias”. Os “conciliadores”, mais conservadores, não estavam prestes a se render a Stálin, “mas desejavam que a Oposição atenuasse sua hostilidade em relação à facção dele e se preparasse para uma reconciliação digna com ela, com base no curso à esquerda”. Embora Deutscher admita que era “quase impossível desvendar os seus motivos”, esses eram em sua maioria homens da geração mais velha, para os quais “o sentimento nostálgico por seu antigo partido era extremamente forte”. Eram também mais conservadores, como “burocratas esclarecidos, economistas e administradores, que estavam mais interessados no programa de industrialização e planejamento econômico da Oposição do que em suas reivindicações por liberdade intrapartidária e democracia proletária”. Onda após onda desses homens mais velhos e conservadores capitularia ao stalinismo.

Os “trotskistas inconciliáveis” eram em sua maioria mulheres e homens mais jovens, para os quais “a expulsão do partido foi menos uma ruptura na vida do que fora para os mais velhos”. Politicamente, foram atraídos para a Oposição por seu apelo à democracia proletária. Eram inimigos endurecidos da burocracia e anti-stalinistas resolutos. Os mais extremos desse agrupamento, argumenta Deutscher, “descobriram que tinham muito em comum” com os decistas. De modo significativo, Deutscher afirma que, depois que a política oficial do partido mudou no Plenário do Comitê Central de julho [de 1928], os trotskistas mais radicais tinham a vantagem “em quase todos os centros de oposição.”

Em outubro de 1928, o tratamento da GPU aos exilados políticos tornou-se notavelmente mais duro – presumivelmente por ordem de Stálin. Esse foi um sinal ameaçador, pois Stálin já não estava apreensivo com quaisquer repercussões decorrentes do tratamento severo da oposição. A guinada ilustrava a crescente confiança de Stálin em aniquilar politicamente ambas as alas de seus opositores. Trótski deixou de receber cartas de amigos e seguidores: segundo seu filho Lev Sedov, eles estavam “sob um bloqueio postal”. O correio secreto entre Alma Ata e Moscou desapareceu sem deixar vestígios. A GPU intensificou a repressão contra os trotskistas mais radicais e os decistas.

Em O Profeta Desarmado, Isaac Deutscher descreve como, diante do aumento da repressão, oposicionistas conectaram-se com o descontentamento nas fábricas nos últimos meses de 1928. Entre 6.000 e 8.000 oposicionistas de esquerda foram presos e deportados. Tendiam a ser ativistas mais jovens que escolheram de bom grado a prisão e o exílio em vez da capitulação. Sua ousadia foi alimentada pela crescente ira em toda a classe trabalhadora soviética. O descontentamento dos trabalhadores foi até relatado no Pravda: publicou-se um informe sobre o abuso desenfreado por capatazes em uma fábrica de trabalhos em madeira em Smolensk que incluía suborno e agressão sexual. Um ativista decista contestou a afirmação do relatório de que tal abuso era “inaudito”, insistindo que o aumento do abuso gerencial podia ser “encontrado de uma forma ou de outra, em um grau ou outro em qualquer fábrica, em qualquer usina, em qualquer empresa”. Os trabalhadores ridicularizaram o chamado “curso à esquerda” do regime e o slogan da “autocrítica”, que fora “incapaz de deter o crescimento do descontentamento”. Oposicionistas na fábrica Foice e Martelo falaram “energicamente” na campanha do acordo coletivo, com um membro leal do partido reconhecendo que havia “um grande grupo de oposicionistas”. Apesar do aumento da repressão estatal, relatórios partidários no início de 1929 observaram que “recentemente a oposição desenvolveu seu trabalho até criar células” em diferentes setores, e chegou até a organizar sua própria reunião em dezembro de 1928. Isabelle Longuet demonstrou que o apoio à oposição era tão difundido em Moscou que até trabalhadores sem partido distribuíram dezenas de milhares de seus panfletos contra a deportação de oposicionistas, por aumentos salariais nos acordos coletivos e por apoiar outros trabalhadores em greve em Moscou – atividade que ia diretamente contra a política oficial dos líderes da oposição.

Trótski e seu colaborador mais próximo, Christian Rakóvski, exilado em Astrakhan, em grande medida deixaram passar essa crescente radicalização, apesar dos relatos da calorosa recepção dos trabalhadores à agitação da Oposição. Em outubro [de 1928], Trótski continuou a falar sobre a “passividade das massas”, que ele atribuiu ao “fracasso das formas antigas”, que “as decepcionaram e ainda não se encontraram novas”. Rakóvski era ainda mais pessimista quanto à capacidade de combate dos trabalhadores soviéticos. Em uma carta de agosto de 1928 a Nikolai Valentinov, ele declarou que a oposição estivera correta ao “soar o alarme sobre o terrível declínio do espírito de atividade das classes trabalhadoras e sobre a sua crescente indiferença em relação ao destino da ditadura do proletariado e do Estado soviético”. Segundo Rakóvski, “a enxurrada” de escândalos públicos era um resultado direto “dessa passividade das massas (uma passividade maior mesmo entre as massas comunistas do que entre as massas sem partido) diante das manifestações sem precedentes de despotismo que surgiram”. Em novembro, aparentemente relatos suficientes de oposicionistas nas fábricas chegaram a Trótski, de modo que, apesar do bloqueio postal, ele mudou tardiamente suas posições sobre a radicalização operária que os decistas, incluindo Borodai, há muito observavam. “Certos sintomas estão à mão”, como o desvio da “autocrítica” de Stálin, que sugeriam que o “renascimento político já começou”.

No final de 1928, Trótski também começou a prestar muito mais atenção aos decistas. Tendo-os ignorado até então, ele os mencionou oito vezes em seus escritos do período, dedicando mais atenção aos decistas ao longo de vários meses do que dedicara à classe trabalhadora soviética durante todo o ano. Em 22 de outubro, Trótski admitiu que os Centralistas Democráticos haviam “entrado na ordem do dia agora em todas as colônias de exílio”. Notícias “no mesmo sentido” destacavam decistas não encarcerados em Moscou, Kharkov e outras cidades. “Nós afastaremos os trabalhadores deles com uma política corajosa e determinada nas questões mais pesadas, por um lado, e com uma campanha de esclarecimento, por outro”.

A troca entre um decista operário, Borodai, e Trótski há muito fascina críticos socialistas da posição de Trótski. Dado o contexto de renovados apelos por unidade entre ambos os grupos, a resposta de Trótski agora também pode ser lida como uma tentativa de isolar os trotskistas dos decistas. A carta de Borodai comentava a receptividade aumentada às opiniões da oposição. “Estamos observando que nas camadas inferiores do partido, a saber, em sua parte operária, assim como entre as camadas amplas das massas operárias sem partido, simpatia e apoio às opiniões oposicionistas estão crescendo. Elas são reais. Há uma raiz nas massas, na classe trabalhadora”. O tom cortês de Borodai (traduzido para o inglês por nosso Grupo de Trabalho Decista pela primeira vez) e sua “onda camaradesca de discussões” com os apoiadores de Trótski não foi correspondido pelo próprio Trótski. Ele acusou Borodai de não entender dialética e reclamou repetidamente que Borodai colocava suas perguntas de forma incorreta: “Você coloca a quinta pergunta tão inexatamente quanto as quatro primeiras […]”.

Trótski ficou especialmente irritado com um panfleto decista de Kharkov, que afirmava que a Revolução de Outubro e a ditadura do proletariado já haviam sido liquidadas. Essa afirmação era “manifestamente falsa” e esses decistas “fizeram muito mal à Oposição”, respondeu ele. Ele também afirmou que comentários de V. Smirnov “soam como se tivessem sido especialmente calculados para impedir uma reaproximação e para manter a todo custo uma igreja separada”.

Trótski também se ressentiu particularmente da quarta pergunta de Borodai: “Você está, assim, colocando inteiramente entre aspas ‘o curso à esquerda’ e a ‘guinada’ que você outrora propôs apoiar com todas as forças e todos os meios?” Trótski compreendeu perfeitamente bem a pergunta, mas escolheu conclamar seus apoiadores com indignação: “Isto é uma inverdade descarada da sua parte. Nunca e em nenhum lugar falei de um curso à esquerda. Falei de uma ‘guinada’ e de um ‘zig-zag à esquerda’”. Em seguida, ele respondeu ao conteúdo da carta de Borodai: “Um oposicionista sério e inteligente dirá, em qualquer célula operária, em qualquer reunião operária: ‘Somos convocados a lutar contra a ala direita – isso é uma coisa maravilhosa. Há muito conclamamos vocês a fazerem isso’”. Aqui Trótski sugere que decistas operários encarcerados como Borodai não eram assim tão sérios nem inteligentes, por focarem seu fogo contra Stálin.

Cinco das perguntas de Borodai concentravam-se no mesmo tema geral: a natureza do regime, sua repressão, o aparato do partido e se a ditadura da classe trabalhadora ainda existia. O partido degenerou? Ainda temos uma ditadura da classe trabalhadora? A degeneração do aparato soviético e do poder soviético é um fato? Ainda é possível manter ilusões em relação aos stalinistas como capazes de defender os interesses da revolução e os interesses da classe trabalhadora? Quem pode garantir que amanhã eles não lavarão as mãos no sangue dos bolcheviques? Borodai encerrou sua carta afirmando que as perguntas “que coloquei diante de você, penso, se não hoje, então amanhã, serão colocadas pela classe trabalhadora diante de nós, bastante frontalmente, e devemos ser capazes de respondê-las”.

O método de Trótski sobre a reforma – em contraste com a questão de saber se tais reformas eram possíveis – é convincente e consistente, embora completamente em desacordo com o que os seus seguidores posteriores argumentariam. Em sua longa resposta, Trótski jamais menciona a propriedade nacionalizada como critério para julgar o regime. Para Trótski, a questão crucial, que ele afirma repetidamente, é a de saber se a reforma dentro das instituições existentes do partido e do Estado ainda era possível. “O poder escorregou das mãos do proletariado? Até certo grau, em grau considerável, mas ainda longe de ser de forma decisiva. Quanto ao proletariado, pode ele recuperar o poder pleno, renovar a burocracia e colocá-la sob seu controle pela via da reforma do partido e dos Sovietes”. E novamente: “A questão, assim, se reduz à mesma coisa: é o núcleo proletário do partido, assistido pela classe trabalhadora, capaz de triunfar sobre a autocracia do aparato do partido que está se fundindo com o aparato do Estado? Quem responder de antemão que é incapaz, com isso fala não apenas da necessidade de um novo partido em uma nova base, mas também da necessidade de uma segunda e nova revolução proletária”. E ainda novamente: “São as dezenas e centenas de milhares de trabalhadores, membros do partido e membros da Juventude Comunista, que atualmente estão apoiando ativa, semi-ativamente ou passivamente os stalinistas, capazes de se corrigir, de se reanimar, de soldar suas fileiras ‘para defender os interesses da revolução e da classe trabalhadora’? A isto, eu respondo: Sim.”

De uma perspectiva marxista, seria difícil discordar de que sua ênfase no controle político do Estado era de fato a questão central. Antes de 1933, Trótski repetiria essa ênfase muitas vezes. Assim, em A Terceira Internacional Depois de Lenin ele argumentou que “o caráter socialista da indústria é determinado e assegurado em medida decisiva pelo papel do partido. Se admitirmos que essa teia está enfraquecendo, desintegrando-se e se rompendo, então torna-se absolutamente evidente que, dentro de um breve período, nada restará do caráter socialista da indústria estatal, dos transportes etc.”. E, em formulação semelhante, em 1931, Trótski sugeriu que “se partirmos do fato incontestável de que o Partido Comunista deixou de ser um partido, não somos, com isso, forçados à conclusão de que não há ditadura do proletariado na URSS, uma vez que isso é inconcebível sem um partido proletário dirigente?”

Em um ensaio de fevereiro de 1935, O Estado Operário, Termidor e Bonapartismo, Trótski reconheceu tardiamente que “[o] Termidor da grande Revolução Russa não está diante de nós, mas já muito atrás. Os termidorianos podem celebrar, aproximadamente, o décimo aniversário de sua vitória”. Esta fora a principal questão que anteriormente dividira os decistas dos trotskistas, e ele agora chegara à mesma conclusão a que os decistas haviam chegado em 1926. No entanto, no mesmo artigo, ele ridicularizou os decistas por afirmarem que o “Termidor é um fato consumado! Os adeptos da plataforma da Oposição de Esquerda, os bolcheviques-leninistas, negaram categoricamente essa afirmação. E foi sobre essa questão que ocorreu uma cisão”. Em vez de admitir que havia se equivocado ao provocar essa cisão, ele simplesmente invocou sua definição recém-revisada de Estado operário: “O prognóstico dos bolcheviques-leninistas […] foi confirmado completamente. Hoje não pode haver controvérsia sobre este ponto. O desenvolvimento das forças produtivas procedeu não pela via da restauração da propriedade privada, mas sobre a base da socialização, pela via da gestão planejada”.

Os decistas, por outro lado, compreenderam corretamente o controle cada vez mais amplo de Stálin sobre o partido e os aparelhos, mas equivocadamente vincularam tal controle às suas mudanças de políticas sociais. Enquanto os decistas argumentaram corretamente que Stálin era o líder do Termidor contra a democracia partidária, também continuaram a afirmar que Stálin era o líder da “democracia kulak” em um momento em que ele, de fato, lançava as bases para sua “destruição da agricultura privada”, como Deutscher escreveu corretamente. No entanto, havia uma diferença fundamental entre os erros dos decistas e os da oposição de Trótski. Os decistas posteriormente corrigiriam sua análise, movendo-se em direção à teoria marxista do capitalismo de Estado. O foco de Trótski em Bukharin e na chamada “direita”, em vez de em Stálin, continuaria por anos, levando ao seu apoio inicial à coletivização. Sua falha em reavaliar de forma abrangente sua análise incorreta revelou-se uma catástrofe para os opositores revolucionários do stalinismo.

Após a deportação de Trótski para Prinkipo, Turquia, em janeiro de 1929, Rakóvski – como seu colaborador de maior confiança – tornou-se o líder de fato dos oposicionistas exilados internamente. Embora a comunicação tenha se tornado muito mais difícil, Rakóvski, juntamente com M. Okudzhava e Vladislav Kossior, emitiram a seguinte declaração, impressionante, descoberta por Alexey Gusev, sobre a atitude da Oposição em relação à ação grevista. Trata-se da Declaração sobre os objetivos da oposição. O que tem de ser enfatizado é que esse artigo apareceu no Boletim da Oposição de Trótski, publicado em Paris em outubro de 1929, sem críticas de Trótski.

“O dever da oposição é canalizar as reivindicações da classe trabalhadora para o quadro da legalidade sindical e partidária, rejeitando aquelas formas de luta que, como as greves, por exemplo, prejudicam a indústria e o Estado e, portanto, os próprios trabalhadores. As greves são prejudiciais à indústria e ao Estado e, portanto, aos próprios trabalhadores. A oposição leninista deve repelir resolutamente as tentativas de elementos pequeno-burgueses e até mesmo abertamente contrarrevolucionários de usar o descontentamento das massas trabalhadoras para seus próprios fins políticos.”

Rakóvski, Okudzhava e Kossior enquadraram sua defesa da não-greve no contexto de sua estratégia de reforma: “Somos a favor da reforma e nos opomos resolutamente a qualquer aventureirismo. Nossa posição não decorre de uma teoria tola sobre a ‘natureza do poder’, que não fornece base para táticas reformistas confiáveis”. Mas também foi formulada em termos de lealdade partidária: “Como podemos influenciar as massas operárias sem partido, é nosso dever direcionar seus esforços para combater os perigos direitistas e kulaks. Pela industrialização e construção de fazendas coletivas!” Portanto, tornou-se “o dever de todo oposicionista leninista consciente opor-se resolutamente a desvios da linha reformista do nosso partido, independentemente de levarem à capitulação ou à dizimação”. Nem os autores dessa declaração nem Trótski apresentaram um balanço de como essa estratégia de reforma estava funcionando, embora os autores admitissem que sua estratégia era “complexa e responsável […], como andar no fio da navalha”. Sua tarefa era simultaneamente “fortalecer a autoridade do Estado soviético, defendê-lo de todos os inimigos abertos e encobertos, apoiar a direção centrista em todas as suas medidas destinadas a assegurar a segurança da União e, ao mesmo tempo, lutar contra os métodos de violência empregados pela direção centrista contra o partido e a classe trabalhadora”.

Sobre a questão da organização de greves, a Plataforma da oposição de esquerda, de setembro de 1927, incluía apenas uma declaração lacônica, afirmando que “nas indústrias estatais permanece em vigor a decisão do Décimo Primeiro Congresso do Partido, proposta por Lenin. Quanto às greves nas indústrias de concessão, estas devem ser consideradas como indústrias privadas”. Em 21 de outubro de 1928, em sua única declaração no ano sobre greves, Trótski (como os decistas) apontou que as greves ainda eram legais, referindo-se ao Papel dos Sindicatos no 11º congresso do Partido. Embora as greves fossem “uma medida extrema”, sob certas circunstâncias “podem ser o dever partidário” dos oposicionistas, quando “todos os outros meios de obter reivindicações realizáveis forem esgotados”. Trótski enfatizou o recurso às vias oficiais sindicais e partidárias. O problema, na prática, era que a maioria das greves no final da NEP eram greves selvagens, que contornaram o as vias oficiais – precisamente por causa da hostilidade do Estado às paralisações e da capitulação das organizações sindicais. Em lugar algum Trótski conclama abertamente os trabalhadores a combater a ofensiva estatal contra a classe trabalhadora usando a sua arma principal, que definiu os trabalhadores russos como os mais militantes na história da classe trabalhadora mundial – a greve.

Os decistas tinham uma abordagem muito diferente para utilizar a ação grevista como arma crucial para defender a classe trabalhadora soviética. Os decistas apresentaram esse argumento em sua declaração de maio de 1927, Sob a bandeira de Lenin. Argumentaram que “anteriormente o sindicato podia obrigar o proprietário a submeter-se ao tribunal arbitral em qualquer conflito, agora o proprietário, independentemente do consentimento do sindicato, pode transferir o caso para o tribunal arbitral. Como resultado dessa situação, comitês de greve ilegais são geralmente eleitos durante as greves e há rudimentos de sindicatos ilegais (isto é, fundos de ajuda mútua)”. Recuperando a atividade grevista durante a NEP (particularmente a onda de greves de 1925), também reclamaram que os trabalhadores “ainda estão privados da possibilidade de aplicar a ação grevista nas empresas estatais, mesmo quando todos os outros meios foram esgotados”. Permitir que os trabalhadores fizessem greve em empresas estatais “aumentaria a confiança dos trabalhadores nos sindicatos”, mas a oposição a essas propostas “permaneceu um mistério”.

Sob a bandeira de Lenin também criticou os trotskistas por “pessimismo infundado em relação à classe trabalhadora, cujos ‘interesses do chão de fábrica’ dizem prevalecer sobre os interesses de classe no presente”. Isso dificultava a sua capacidade “de apresentar palavras de ordem que pudessem realmente conquistar a simpatia da classe trabalhadora pela oposição e seu apoio ativo”. Alegaram que, desde outubro de 1925, os salários haviam deixado de aumentar e, mais recentemente, diminuíram, enquanto a “produção por trabalhador durante esse período aumentou em pelo menos 15%”. Enquanto o desemprego aumentara em 385 mil pessoas no último semestre, isto é, em 36%. As “classes cujo domínio fora eliminado ou minado pela Revolução de Outubro, o nepman, o kulak e o burocrata, estão crescendo e se multiplicando”. Ao tratar essas forças igualmente, os decistas perceberam as origens de uma nova classe dirigente hostil: “O aparato estatal e econômico está firmemente tomado por uma casta inamovível de funcionários. Esses funcionários já se defrontam com as massas trabalhadoras como uma nova classe dominante, encarnando em sua pessoa o crescimento inaudito de perversões burocráticas do Estado operário”.

Onde tinham influência, os decistas tentaram promover ações grevistas. Um panfleto decista dirigido aos “operários e operárias da Fábrica ‘Outubro Vermelho’”, em 1928, indica que tinham uma célula na confeitaria e encorajavam a ação grevista. Comentava que “nossos revolucionários burocráticos estão construindo o ‘socialismo’ em um ritmo incessante. Estão industrializando nosso país; estão ampliando a produtividade do trabalho; despejam palavras vermelhas e slogans revolucionários ao lado da ‘tecnologia’ recém-introduzida em nossas fábricas e usinas. Mas em ‘nossa própria fábrica’ a produtividade foi aumentada em 24%, o que, argumentavam, veio inteiramente ‘às custas dos trabalhadores’”. Eles não deveriam mais agir “como ovelhas” às exigências da “burocracia insolente”. O panfleto conclamava os trabalhadores a “[r]ecusar o trabalho segundo as novas normas! Pôr em uso ações grevistas, todo o poder está com vocês! Organizem-se em torno do verdadeiro partido proletário de oposicionistas. CAMARADAS TRABALHADORES, CONCLAMAMOS VOCÊS À GREVE”.

De modo semelhante, “[e]m 20 de setembro de 1929, panfletos dos trotskistas foram encontrados pelos distritos de Moscou, assinados ‘grupo Sokolniki de bolcheviques-leninistas sapronovistas’, de acordo com o Comitê Regional de Moscou”. O panfleto era dirigido a “Todos os Trabalhadores” e versava sobre “trabalho forçado; como eles têm sido expostos ao fardo da competição socialista sob o chicote do burocrata oficial”. Observava que os três “traidores” – Radek, Smilga e Preobrazhensky – capitularam a Stálin. Também mencionava que dois anos antes “havia apenas alguns bolcheviques operários na prisão, e agora milhares deles estão sendo presos, mas os trotskistas ainda argumentam que é sua própria plataforma que está sendo cumprida”. Terminava com um apelo: “Camaradas Trabalhadores! EXIJAM A LIBERTAÇÃO DOS SEUS DEVOTADOS BOLCHEVIQUE-LENINISTAS DA PRISÃO E DO EXÍLIO. VIDA LONGA À OPOSIÇÃO LENINISTA!”

Que os decistas tenham usado a designação “bolchevique-leninistas [trotskistas, KM] sapronovistas” em vez de sua denominação normal, Oposição Proletária, é altamente incomum – a única ocorrência desse tipo que encontramos até agora. Parece que os oposicionistas de base, diante das prisões crescentes e com as suas fileiras esvaziadas, encontraram um compromisso prático com os trotskistas, no qual os decistas atuariam sob a bandeira trotskista enquanto mantinham sua independência. No entanto, também ridicularizavam a posição formal trotskista por afirmar que, apesar de milhares de prisões, sua plataforma estava sendo cumprida. O chamado aos trabalhadores para exigirem a libertação dos camaradas soa quase como um apelo desesperado de um grupo revolucionário destroçado que havia perdido em sua luta desesperada contra o aparato repressivo. Nos dois anos seguintes, cada vez menos revolucionários permaneceriam em liberdade, e nenhum indício dos arquivos revelou qualquer oposição organizada após 1932.

Uma avaliação honesta dos decistas em comparação com os trotskistas mostra que, em muitas questões, seus argumentos e ações pareciam muito mais convincentes. O que poderia parecer uma discussão bastante obscura sobre uma abordagem reformista versus revolucionária em relação à liderança do partido tinha implicações profundas, especialmente na mobilização da solidariedade operária e na organização de greves. O apelo de lealdade partidária de Rakóvski, de que era “o dever da oposição canalizar as demandas da classe trabalhadora para o quadro da legalidade sindical e partidária” em um momento de prisões em massa de oposicionistas, era comparável à promessa de lealdade de Trótski em maio de 1924, no Décimo Terceiro Congresso do Partido: “Só podemos estar certos com e pelo Partido, pois a história não forneceu outro caminho de estar certo”.

Além disso, a admiração e a possível cooperação entre “inconciliáveis” de ambos os grupos estavam em desacordo com as ações de seus líderes. Só podemos especular se uma oposição mais radical e unida poderia ter impactado a trajetória dos acontecimentos, mas sabemos que Moscou era o reduto tanto dos trotskistas quanto dos decistas, e que eles falavam a milhares de trabalhadores. Sabemos também que, repetidamente ao longo dos anos recentes, desenvolvimentos-chave elevaram a confiança entre os trabalhadores para lutar, transformando a raiva latente em militância de classe ampla e até mesmo em revolução. Isso aconteceu no Domingo Sangrento de 1905, após o massacre de Lena em 1912, a dissolução da Duma em setembro de 1915 e no Dia Internacional da Mulher de 1917, quando um punhado de operárias têxteis bolcheviques ignorou os líderes do partido e iniciou a revolta que derrubaria o czar.

De vários modos, Trótski claramente não foi o defensor revolucionário da classe trabalhadora soviética contra o stalinismo como foi retratado por seus epígonos. Essa caracterização equivocada pode ser explicada em parte por uma divisão geracional semelhante entre trotskistas mais velhos, conservadores, e marxistas mais jovens e menos dogmáticos. A maioria dos trotskistas mais velhos de hoje jamais leu Trótski de forma sistemática ou crítica, mas passou décadas defendendo a “ortodoxia”. No ponto decisivo do desenvolvimento do stalinismo, Trótski e seus camaradas mais velhos viam os bukharinistas e a chamada “direita” como o principal perigo de restauração capitalista. Essa perspectiva, enraizada em um medo impreciso dos “kulaks” e na análise bonapartista de Trótski, permaneceria operante por anos, apesar de sua descrição cada vez mais desconectada da realidade soviética. O ponto mais baixo de Trótski foi atingido em 1935, quando ele criticou a concessão miserável de hortas familiares a camponeses coletivizados pauperizados, aqueles camponeses destituídos que Stálin brutalizara de forma atroz durante a maior parte dos sete anos anteriores. Para Trótski, isso representava um passo à “direita” e uma concessão a potenciais “kulaks”.

Uma nova geração de socialistas, menos dogmática e mais aberta a uma avaliação crítica das posições reais de Trótski, nos ajudará a compreender as raízes dessas divisões teóricas e históricas que dividiram os socialistas revolucionários durante grande parte do último século. A oposição decista, os socialistas mais consistentes e radicais, certamente nos ajudará a compreender as origens do sistema stalinista.

[tradução de Rafael Padial]